Бежать, бежать! Пока не поздно! Пока жив еще голос совести, пока не порваны еще золотые нити мечтания, пока не потеряны еще остатки воли! Стыдно отступить, но еще страшнее -- сдаться! Жизнь широка, велика. На другом поприще, в другом уголку русской жизни найдет он приложение для своих сил!
Но Караваев не бежал.
Странное, почти неуловимое, ощущение удерживало его, какое-то таинственное предчувствие чего-то неожиданного и значительного, что непременно придет и все изменит. Ощущение непонятное и внезапно возникающее где-то в тайниках души в минуты самого глубокого отчаяния. И чуть выплывало это таинственное предчувствие -- исчезало отчаяние. Бодрая энергия вселялась в душу, все казалось легким, доступным. Сердце замирало в трепетном чаянии надвигающейся радости.
Откуда шла она? Из лучистых видений молодой фантазии или от весны, -- от наивной и звонкой, как смех ребенка, весны, которая и в пыльное и дымное царство угля вносила порывы, бодрость и веру?
Да, от весны.
В один из первых дней весны к нему на шахту приехали Ременниковы, мать и дочь.
Так неожиданно было их появление, что в первую минуту казалось сном. Две женщины, веселые, смеющиеся, в светлых платьях. У Маруси в руках букет сирени...
-- Я так рад! Такой сюрприз! -- говорил Караваев, усаживая дам на маленькой веранде. -- Ведь я забыл, что существуют где-то жизнь, смех, цветы, белые платья! Спасибо вам, что вспомнили!
Варвара Александровна, смеясь, рассказывала:
-- Все спрашивают: где наш новый инженер? Каков он? Умен? Красив? Холост? Две барышни пари держали. Одна утверждала, что вы блондин, другая -- что вы брюнет!..
-- Я думала, не больны ли вы? -- вставила Маруся. -- Разве можно так -- показаться и исчезнуть?
-- Кружилин пустил про вас слух, что вы устроили себе в шахте келью и спасаете душу постом и молитвой... И представьте, поверили!
Караваев рассмеялся:
-- Я не думал, что мной интересуются!
-- А знаете, Василий Ильич, -- заговорила Маруся, -- ведь я к вам по делу.
-- Слушаю вас.
-- Я хочу спуститься в шахту!
-- Как? Сейчас?
-- Сейчас.
-- В белом платье?
Этого Маруся не сообразила. На минуту она смутилась, но внезапно глаза ее вспыхнули радостной мыслью.
-- А ведь так еще лучше! -- воскликнула ока.
-- Платье ваше пропадет, -- предупредил Караваев.
-- Зато как это будет хорошо! -- вся раскрасневшись от возбуждения, говорила Маруся. -- В белом платье и с сиренью в шахте!.. Правда, Василий Ильич, хорошо?.. Вот вы сказали: "я забыл, что существуют жизнь, смех, белые платья, цветы"... и обрадовались... А они ведь тоже забыли... они, в черной шахте! Ну, пусть тоже вспомнят про весну!.. Правда, Василий Ильич?
Василий Ильич слушал Марусю и испытывал еще никогда не изведанное чувство безграничной, беспричинной жизнерадостности. Опьяненный близостью очаровательной девушки, он чувствовал легкое головокружение. Жадно втягивал он острый весенний аромат, который исходил от сирени и от ее смелой новой мысли. В белом платье, с цветами в руках спуститься в черное подземелье, к черным людям... принести подземному племени привет с воли, улыбку весны... Какая наивная, какая красивая мысль!
-- Идемте, Марья Семеновна, -- заметно волнуясь, сказал Караваев. -- Только как же Варвара Александровна?
-- Я пока что поброжу по родным местам, -- ответила Ременникова. -- Ведь здесь именно моя родина. Тут деревушка была, теперь и следа не осталось. Только лавочник Дувид уцелел. Я давно собираюсь зайти к нему старину вспомнит... Только вы недолго.
-- Не беспокойся, мама! -- отозвалась Маруся.
Весело, беспричинно смеясь, подошли они к вышке шахты.
Рабочие, возившиеся у ствола, улыбались, глядя на них. А когда они вошли в клеть, работавшие наверху шахтеры бросили работу и собрались все вокруг клети. На лицах их расплылась широкая улыбка. Это была первая улыбка, которую Караваев видел на лице подземного племени. Сердце его радостно вздрогнуло.
-- Вишь, барышня вырядились, словно к венцу! -- добродушно пошутил один из рабочих.
-- Платьице перекрасить захотели! -- поддержал другой.
Зашумело, зашипело, загрохотало. Исчезли люди, улыбки, разговоры. Они летели. Ввысь или в бездну -- трудно было разобрать. Они неслись, как вихрь, в черной щели. Маруси прижалась к Караваеву. И, обняв ее тепло, родственно, Василий Ильич чувствовал себя словно перерожденным. Казалось, через черное ущелье мчится он к лучезарным долинам... В течение нескольких минут спуска в голове Караваева промелькнул ряд мыслей и образов, быстрых и ярких, как молнии. Вспомнилась Елена. Что сказала бы она теперь? Она назвала бы глумлением над человеческим страданием это появление в шахте, "где день, как ночь", с цветами и со смехом. Кто прав? Конечно, Маруся! "Пусть тоже вспомнят о весне". Это человечнее. Радость жизни надо нести людям, открытую душу.