В казармах и хижинах, где жили семьи рабочих, царили пьянство, грязь, разврат и не знающая предела жестокость. Ни в мужчинах ни в женщинах и детях не было смирения, добродушия, даже веры -- все это они оставили в далекой родной деревне. Здесь ругались с невероятным цинизмом, истязали женщин и детей с злодейской беспощадностью, расправлялись друг с другом за обиду ножами и топорами. И темнее, безотраднее здесь было, чем в шахте.
Становилось страшно за людей, которые не знали любви, а только ненависть. Ненавидели шахту за то, что она темна и сыра; ненавидели солнце за то, что оно светит не для них. Тех, кто сильнее их, ненавидели за силу; кто слабее -- за слабость. Ненавидели бедность и богатство; труд и безделье; смерть -- за то, что она стерегла их на каждом шагу; жизнь -- за то, что она была страшнее смерти; ненавидели себя, свои семьи и товарищей; ненавидели человека и, кажется, самого Бога.
И не раз вспоминались Василию Ильичу "морлоки", о которых говорила в первый вечер его пребывания здесь Елена... "Где она? Что с ней?" -- думал часто Караваев. Он не знал даже, уехала ли она, или осталась здесь, и этот вопрос так занимал его, что он решился съездить к Ременникову.
Но в тот день, когда он собрался туда, Елена приехала к, нему.
Василий Ильич встретил ее радостно, как друга, которого ждал давно. Но Елена, сухая, молчаливая, сосредоточенная и порывистая, почти не отвечая на его приветствия, спросила:
-- Ну, что? Как? Что сделали? -- спросила так, как будто затем и приехала, чтобы потребовать у него отчета.
-- Ничего у меня!.. Плохо! -- ответил Василий Ильич.
Елена села, обхватила руками голову и после долгого молчания почти простонала:
-- Нельзя жить!.. Жить нельзя!..
Потом встала, подошла к Караваеву, схватила его за руку и, блеснув лихорадочным огнем своих глаз, произнесла твердо:
-- Один есть ответ!
-- Какой? -- тихо спросил Караваев.
-- Надо разрушить!.. Все разрушить, вы слышите?..
-- Елена Дмитриевна!.. -- начал Василий Ильич.
Но Елена не дала ему говорить.
-- Ведь нельзя жить! Ведь стыдно жить! -- продолжала она. -- Ведь это правда об элоях и морлоках... Ведь жизнь к тому ведет... Зачем же? Надо сызнова начать! Новую жизнь надо начать!.. И, чтобы начать, надо со старым покончить... Все надо разрушить!
Караваев возражал. Не о разрушении надо говорить, а о созидании. Наивно думать, что человек по своей воле может уничтожить тысячелетнюю культуру и "начать сызнова"! К новой жизни человечество идет шаг за шагом, и надо работать в том направлении, которое указывает сама жизнь...
Еще что-то говорил Караваев, но вдруг осекся, замолчал, почувствовал, что слова его звучат неубедительно...
Елена ничего не сказала и уехала.
Опять остался один Василий Ильич. И опят по-прежнему потекла его жизнь, трудовая, но -- бесцельная.
Надо начать! -- каждый день говорил себе Караваев.
Но как начать? Как заговорить с угрюмыми людьми подземного племени? Что он им скажет? Что они "рабы капитала", что своим трудом они обогащают других -- это они без него знают. Более того. Они и его, Караваева, считают одним из этих чужих, обладающих таинственной силой людей, которые загнали их, сильных и злобных, в подземелье. И они правы! Ведь он служит не им, а тем, их хозяевам!.. А если бы они не знали истины, то что он дал бы им, открыв ее, кроме новой боли, новой ненависти?.. Говорить им о солидарности трудящихся, о будущем царстве труда? Они не поймут его, они со злобным хохотом отвергнут его мечту, потому что им, лишенным воздуха и света, должно быть ненавистно это счастье будущих поколений!
Василий Ильич пробовал бороться за этих людей без их участия. Не об этом, конечно, он мечтал, едучи сюда, и не это он считал делом своей жизни. Но, чтобы успокоить ноющую совесть, надо было что-нибудь делать, хоть это маленькое дело "заступника за слабых". Бороться однако приходилось с жестокой и безжалостной природой и с не менее жестокими и безжалостными людьми. Иностранная компания, для которой важнее всего было поскорее высосать из земли ее богатства, делала для защиты от взрывов и обвалов только то, без чего нельзя было работать. Все требования Василия Ильича оставались без ответа. И в его шахте было, как в других шахтах.
А работа шла, большая, сложная, засасывающая и порабощающая. Тысячи мелочей, как паутина, опутывали ум и душу.
И уже были моменты, когда, стоя у "ствола" и наблюдая за подымающимися вагонетками, Василий Ильич забывал о невидимых людях. Получалось такое впечатление, что земля сама выплевывает свои богатства. И, отдавая распоряжения, Караваев чувствовал себя распорядителем и управителем огромного механизма, в котором вагонетки, тачки, лошади, канаты, люди, паровая машина были частицами одинакового значения. Человека убило -- первая мысль: заменить! Аппарат должен быть в исправности!
И, ловя себя на этих мыслях и настроениях, Василий Ильич ненавидел себя.