Много чего помнил Вадим Зорин. Но самым ярким воспоминанием осталось то далёкое Грозненское убежище. Шестеро оставшихся, шестеро выживших измученных бойцов. Измотанные и усталые мальчишки, раненные и грязные. Их веки слипались, требуя сна, их губы трескались, требуя воды. Раны в бинтах ныли, потому что были свежи. В желудках ещё бродил спирт, и быть может трофейная водка, была компенсацией за те лишения, которые им выпали.
— Темнеет. — Задумчиво произнёс Валька, кивая в сторону окна.
Вадим соглашающе промычал. Сейчас был их черед караулить двери. Остальные устроили вроде «тихого часа». Одни дремали, другие просто ушли в себя, но веки у всех были сомкнуты. Расслабуха была вынужденной мерой перед решающим рывком. Бодрствовали только они с Бравиным, и ясно почему. Чапаев погиб, потому что все спали.
— Слышь, Вадич. — Вдруг спросил Валёк. — А ты, когда того духа убивал… Ну, того… Голыми руками… Тебе страшно было?
Вадим перевёл воспалённые глаза на друга.
— Тогда нет. Я боролся за жизнь. Если б не я, то он… Тут середины нет, Вал. И со мной бы ты уже не беседовал.
— Я понимаю. — Тихо продолжал Бравин. — Включаются первобытные рефлексы. И выживает тот, у кого инстинкт самосохранения выше. Естественный отбор, мать его… Из двух команчей, право на жизнь имеет жизнестойкий. Как у Дарвина. Слабые крысы гибнут… Остаётся лидер.
— Какие ещё команчи? Причём здесь крысы? У тебя крыша едет Вал. До своих доберёмся, отоспаться надо… А про жесть, которую мы творим, я так скажу… Ты видел головы наших ребят, нанизанные на прутья, как шашлык? Видел? Вот это и есть жесть… А то, что сержант сделал, выглядит так безобидно. Если сравнивать их и нас…
— Да я знаю… Я понимаю, Вадич. Ты знаешь, я ставил себя на место сержанта. Самое поганое… Я бы тоже так смог… По горлу. Смог бы. Так же жёстко. И не дрогнул… Звереем мы тут, Вадич.
— Ну, а ты как хотел.
— Звереем. Для войны это нормально. А для души — шаг в бездну. Ад внутри нас, страшнее всякого библейского ада.
— Ну, ты, даёшь, Валёк. — Усмехнулся Вадим. — Не к месту о боге вспомнил. Мы с тобой где? На войне! И значит, ведём себя, соответственно верно. Убиваем, чтобы не быть убитыми. Здесь нет преступления. Здесь только необходимость.
— Необходимость. — Кивнув, согласился Бравин. — Ещё какая… Только про бога… Никогда нелишне вспомнить.
— Ладно, Валёк, заканчивай такие разговоры… И так, в душе раздрай, а тут ты ещё…
Бравин пожал плечами, примолкая. Чиркнул спичкой, прикуривая.
— Оставишь… — Глухо обронил Вадим.
— Возьми целую. — Протянул полупустую пачку Валька.
— Не-е… Поэкономнее надо. Сигареты на исходе. Потом, чё будем курить?
Зорин чувствовал неудобство перед другом. Мотивы он не мог разобрать, но потом вдруг стало ясно.
— Ты, это, Вал… Ты прости меня… Виноват перед тобой.
— Чего? — Не понял Бравин. — В чём ты виноват?
— Ну, это… Ты же из-за меня здесь. Я полез, и тебя потянул.
— Я тебе, чё, бычок безмозглый?! Потянул… Поманил… У меня своя башка на плечах. — Он сделал короткий втяг. И передал докуривать Зорину.
Они помолчали немного.
— Ты знаешь, Вадич, я не сержусь. Наоборот, благодарен тебе. — Валька улыбнулся, глядя на недоумённое лицо Вадима. — Я тебе спасибо говорю. Знаешь, за что? Здесь, и только здесь, я проявился. По настоящему проявился. Как мужик. А всё боялся, что останусь размазнёй. Ты не поверишь, Вадим, я на гражданке хулиганов боялся. Прятался, от таких моментов уходил… Один раз, с девчонкой проходили мимо парней сосущих пиво. Те, давай, громогласно обсуждать, оценивать мою подружку, не скупясь на выражения. Я вижу ей неприятно… Она вся пунцовая… А я… Умом приготовился, было, ответку сказать этим ублюдкам. А не сказал. Испугался. Так и прошли мимо, как оплеванные. А на прощание, в спину кто-то из них крикнул: «Бросай этого урода, цыпа! Найди себе нормального парня!» Адресовано как будто ей, а удар получил я. И тогда ещё было не поздно сорваться в драку, но я проглотил и это. Всю дорогу с ней молчали. У её подъезда суховато попрощались. И всё! Она мне больше не звонила. И я ей… Тоже.
Бравин вытянул ещё одну сигаретку.
— Давай ещё на двоих… — Он прикурил от Зоринского докурка, потом продолжил:
— Переживал я… Потом плюнул, и ушёл полностью в парашютный спорт. Думал, небо меня закалит. А теперь вижу, небо не тот случай. Вот это закаляет характер. — Бравин тряхнул пулемётом. — Меня бы счас туда… Такого… В ту историю. В смысле моё сегодняшнее «я» в тело того, обосравшегося… И-эх! На-а!
Он передал Вадиму на докур. Вадим задумчиво затянулся. В таких откровенных разговорах, сигаретам счёт не вёлся.
— Про небо, ты, зря… — Начал он. — С высоты сигать… Здесь, тоже, стерженёк нужен. Без парашютов, кто знает, как бы ты состоялся дальше. Я, лично, думаю, небо — твоя первая ступень. Наверх. А вот это всё, — Вадим махнул кистью перед собой, — уже вторая.
— Наверное, ты прав.
— Ты тоже прав, когда говорил, что здесь кровь круче Афгана. Всё, что ты говорил, оказалось правдой. В принципе, я знал, что не на блины еду. Но чтобы, всё так… М-да-а… С дивана, легче про войну смотреть.
— А то! — засмеялся Валька.
