— Могу пояснить. Сильный человек всегда найдёт себя в этой жизни. Не кулаком, так словом. Не словом, так делом. Его всегда заметят и выдвинут, а случится, протянут и маршальский жезл.
— У, как! — Взметнул бровями Вадим. — Куда хватил. Это ты круто! Смею продолжить: в свое время такие жезлы получали Гитлер и Сталин, а ещё раньше до них Наполеон Бонапарт. Все эти люди считались сильными и шли по открытым дорогам легко, не считаясь с количеством трупов. Это ты о них, что ли?
— Да причём здесь Сталин и Гитлер! Нам до их уровня, как до Марса пешком! Взять, к примеру, нас с тобой. И ты, и я — это воли кулак, это стальной хребет, Вадим! Ты был и есть мой учитель! Ты кремень, и с тебя я писал свой портрет ещё сопляком. Помнишь ведь, на твоих курсах по самообороне?
Вадим кивнул. Олег, всё больше напоминал ему сержанта Мишина, погибшем в Грозном, в 95-м. Не лицом естественно. А по характерной вспыльчивости.
— Мне твоя школа, очень потом пригодилась. Та-ам… В этой грёбанной армии. Тебя не удивляет, кстати, как я дослужился до старшинских погон? А многие ребята интересуются… Это к разговору о маршальских жезлах. Ясно ведь, что это метафора! Только, что я хочу донести. Там, в этой армейке, начальство выделяет самых горластых, самых кулакастых и просто наглых солдат. Выделяет себе, выделяет, а потом, н-на ему, на погон лычки! Будь сержантом, дорогой! И приказом оформляют. Потому что, только такой сможет держать в повиновении взвод или роту солдат. Вот ведь, петрушка, а? Обязаны по идее ставить в сержанты умных, добрых, порядочных бойцов, а на деле эти качества не формат, как выражается нынче молодёжь. А «добрый» там звучит, как «пидор». «Порядочный» — тоже ругательно, как и «добрый». Умным не обязательно быть. Видал я и тупых сержантов. Главное — это луженая глотка, квадратная морда и больнючий кулак. Вот на чём держится дисциплина в армии. Ты спросишь, а как там живут хорошие ребята? Те, которые могут отличить Гоголя от Гегеля, знают высшую математику и лингвистику? Если нет поддержки — плохо! Могут ходить в задротах до самого дембеля!
Вадим закидал в огонь последний хворост, что оставался, повращал шипящие прутики. Разговор его начал утомлять.
— Ты, счас, к чему армию приплёл? — Начал тихо он. — Рассказать, как ты пробил дорогу к своему жезлу, да? В то, что ты там держался молодцом, я верю. Но может быть эта дорога вовсе не к жезлу, а прямиком к сатане в гости?
— Николаич, я тебя умоляю!!! — Головной надрывно засмеялся. — Давай только без поповских сказок! Что тогда по твоему хорошо? Стирать старослужащим носки? Подшивать им подворотнички, заправлять постельку и услужливо подносить сигаретку? Нас пятнадцать человек пригнали молодняка, в часть, где «дедов» только в роте за сорок, а во взводе охраны, куда я попал, чуть поменьше. Весь мой призыв «шуршал» по чёрному. Все без исключения бегали день и ночно на припашках. Грязные, с круглыми от страха глазами они постоянно тряслись, получали от «дедов» п…ы и круглосуточно «шуршали». А теперь скажи, чтоб не попасть к сатане, надо это выстрадать что ли?
— Ну ты же, как я понял, не шуршал как все?
— А я, Николаич, не шуршал. Со мной дедушки почтительно за руки здоровались. Я ходил в чистом, мог вне свободного времени включить телевизор и брякнуться, на чью нибудь постель, в сапогах. Уже через полгода мне повесили по две «сопли» на погон и поставили на должность замкомвзвода. Мой призыв ещё летал, а я на развод строил всех, и дедов тоже, кстати. А я ещё совмещал должность разводящего в карауле.
— Молодец.
— Молодец?! Молодец — это когда вскопал участок на огороде! — Голос Головного повысился до сердитого тона. — А там, Николаич, намного серьезнее, чем тут. Многие пацаны иголки глотали, чтобы от дедовщины в госпиталь загреметь! Ты даже представить не можешь…
— Послушай! — Оборвал его громко Вадим.
Олег вмиг осёкся, то ли от тверди в голосе, то ли от хмурого взгляда Зорина. Запнувшись, Олег обескуражено уставился в злые глаза Вадима.
— Послушай меня, что я скажу! — Уже потише, но не менее твёрдо произнёс Зорин. — Я ведь тоже служил! И не только служил… А воевал.
— Ты?! Воевал?! — Голос Головного совершенно сник, стал бесцветным, каким-то потерянным и даже жалким.
— Да! А теперь слушай и не перебивай! Я служил, воевал, и видел совсем другую армию в отличие от твоей! Насколько там серьёзно, не тебе мне говорить! Ты спал, когда нибудь в полглаза с автоматом в обнимку, не в тёплой казарменной постели, а на куче сваленных провонявших бушлатов? Ты хавал со штык-ножа тушёнку по два-три дня не мыв руки, и не имея даже, чем запить? Нет?! А что, в твоём понимании смерть товарища, ещё недавно с тобой курившем одну сигарету? Или, когда ты бежишь среди свистящих пуль, а тебя колотит, то ли от страха, то ли нервянка бьёт…
— Ты был в Чечне? Ты мне не говорил…
— Теперь, говорю! А «дедушки» у нас тоже были. Только учили они нас не стирать им бельё, а тому, чтобы не сдохнуть в первом бою, чтобы не обосраться собственным страхом!
