Головной сидел, понуро сжав плечи, с бледным лицом и потухшим взглядом. Вадим чувствовал, что его несёт. Что-то клокочущее злое рвалось из груди.
— А потом, Олежа, когда я сам стал «старый»… Мы тоже учили молодых этим простым правилам. Иной раз всяко приходилось вдалбливать школу, и кулаком по грудной клетке приходилось бить. Но это опять же, по делу и для ума! Знаешь, и мысли не было, чтобы унизить молодого. Заставить мыть его свои грязные портки. Потому что знали: завтра бой, он в ствол загонит боевой патрон, а куда он его выпустит? В «чеха» или в твою спину? Соображаешь?!
— Вадим, прости… Я дурак…
— Да не дурак ты, Олег! Ты видел лихо с детства. Это не твоя вина. Жизнь ты понимаешь верно, но однобоко. Это не совсем правильно. Понятие справедливости у тебя развито. Хорошо! Девчонок от шпаны спасаешь, подъезд от алкашей освобождаешь, это тебе в плюс. Но… Не заносись в своей силе! Вот тебе мой совет. Не калечь бабочек, не отрывай ноги кузнечикам! Поумерь свою агрессию, будь добрее! «Добрый» — это не ругательное слово поверь!
Головной был явно не в своей тарелке. Пока Зорин говорил, он ёрзал, потом не выдержал, встал, удручённый какой-то думой. Подошёл к Вадиму, опустился на корточки рядом.
— Николаич! — В глазах стояла виноватость. — Я всё понял. Ты прости! Я приму к сведению…
— Понял, значит хорошо! — заулыбался Вадим, хлопнув Олега по плечу. — Жену свою слушай! Не обижай её! Каждое обидное слово — это царапина в душе.
— Уяснил, — соглашающе кивнул Олег. Встал, ссутулившись, пошёл от костра.
— Куда?
— Да пойду, помогу им с дровами! Костерок у тебя совсем сдох, а эти… Куда-то пропали… Пойду, потороплю!
— А-а, ну иди! — согласился Вадим.
Сушняк действительно прогорел, оставив дымиться угли, а на очереди была вторая партия мяса.
— Олег! — неожиданно окликнул Вадим.
Головной шаркая, подошёл.
— В бою я видел интересные вещи. Молодые, сильные, здоровые ребята, попав впервые в артобстрел, бросали «калаш», вжимались как мыши в землю и орали благим матом. А ведь на гражданке «качались» и бились «стенка на стенку». А ещё, ты не поверишь, я видел как несчастные хлюпики, которых принято называть слабаками, выжигают пулемётом дудаевских боевиков, бьются в рукопашную с ними и становятся настоящими героями. Скажешь, не бывает? Бывает, друг мой. Спроси любого ветерана Афгана или Чечни! Так что, твоя теория про сильных и слабых, мягко говоря, не выдерживает критики. А грубо говоря, летит козе в трещину… Пересмотри её!
Олег постоял, осмысливая сказанное, потом моргнул. Один раз, второй… Повернулся к Вадиму спиной и побрёл к лесу.
Сказать ему было нечего.
В отличие от Климова, Головной знал своих родителей. По крайней мере, одного из них. Мать Олега фатально скончалась при родах. Врач роддома городской больницы делал кесарево сечение роженице и забыл в её брюшной полости салфетку. Спустя через сутки, женщина почувствовала недомогание, а затем общая температура подскочила под сорок. Как это бывает, причину и следствие сразу определить не смогли. Больную прокапывали под системой и пичкали жаропонижающим. Результат не заставил себя долго ждать. У неё развился острый перитонит и, вскоре, она умерла.
Отец Олега, Андрей Игоревич Головной, в миру был простой пролетарий. На заводе числился слесарем-ремонтником машинного отделения. Дело знал хорошо, нареканий от начальства не имел. Характер имел ровный, не злобливый. Эту покладистость использовала в полней мере его жена Вера, когда выйдя за него замуж, полностью подчинила его своей воле. Традиционную привычку задерживаться с друзьями в пятницу, Вера искоренила раз и навсегда. Друзья, которые естественно боролись за возвращение товарища в мужскую коалицию, получили однажды такой отпор от вспыльчивой бабы, что в следующие разы звать Андрюшу посидеть за пивом никто не отважился. Жили Головные в старой части города, в «двушке», которая досталась Андрею от матери, имели средний достаток. Благодаря жесткому, порой тоталитарному правлению жены, деньги текли в дом, и кто знает, как бы развернулась их дальнейшая жизнь, если бы не трагический случай… Случай, который всё вывернул наизнанку, заставил течь историю по иному руслу.
Когда Андрей узнал о кончине супруги, он впал в состояние прострации. Ещё два назад, он прыгал как щенок, получив весть о рождении сына. С друзьями, которые оказались солидарны с его отцовским счастьем, он пил ровно два дня. На третий день вспомнил, что не мешало бы навестить благоверную. Купил килограмм яблок, перелил в термос кагор (друзья посоветовали: для восстановления баланса крови) и явился под окна родильного дома, чтобы криком возвестить о своём прибытии. Вера на крик никак не реагировала, зато окошко облепили её подружки по палате. Пялились на него с каким-то скорбным выражением лица, но окно не открывали, и Веру звать не торопились. Андрей уже начал терять терпение, когда в окошке появилась сестричка… Отогнав мамаш подальше, она приоткрыла окно и громко крикнула:
— Пройдите, пожалуйста, в приёмное отделение!
