Крик ужаса замораживал кровь в жилах. Не меньше самого Костяна, перепугались его подельники. Вид вожака, орущего с гвоздём в щеке, полностью деморализовал всех, кто был рядом, а между тем у Головного появился ещё один гвоздь. Хищно скалясь, волчонок глядел на следующего.
— Пацаны! — Надсадно заорал правый от Костяна. — У него ещё один гвоздь! Это псих долбанутый! Он нас всех тут покоцает!
— Отними у него!
— Иди, сам отними!
Олег не стал дожидаться конца их совещания. Он бросился на ближайшего. Все безоговорочно бросились врассыпную. Крик Костяна, заполонил весь двор. К месту торопясь бежали взрослые. Олег никого не догнал. В броске он пробовал уколоть в ягодицу того, кто назвал его психом, но промахнулся. В следующую секунду он был схвачен и обезоружен, чьими-то сильными руками.
— Ты что творишь, волчонок?
Это был плотник дядя Миша, в быту мужик работящий и весёлый, хотя сильно поддающий. Только сейчас его лицо выражало сплошь тревогу.
— Ты что творишь, говорю?!
Он наклонился над упавшим на колени Костяном. Тот уже больше выл, чем кричал, и сжимал красными от крови пальцами пострадавшее место. Вместе с гвоздём. Его Костян, вытащить панически боялся.
— Дай-ка гляну…
Дядя Миша попытался отвести руку, но тот заорал с утроенной силой. Во двор шумно стекался весь интернат… Костяна, унесли в лазарет. Туда где недавно лежал Олег. Говорят, что он долго не давал вытащить гвоздь и на три этажа орал, когда зашивали щёку.
Поведение Головного разбирала спецкомиссия, отобранная из актива педколлетива дома на Лесной. Многие ратовали за то, чтобы передать Головного Олега Андреевича в спецприёмник для детей с врождённой патологией. К таковым относились или ДЦПшники или безнадёги с синдромом Дауна. В эту же категорию вливались дети больные аутизмом, впрочем, тогда аутичных ничем не отделяли от Даунов. И к тем и к другим относились одинаково. Спецучреждение являло собой мрачное серое здание амбулаторного типа, обнесённое колючей проволокой, с охраной и сигнализацией. Внешне, оно никак не отличалось от психушки, и в народе называлась именно дурдомом.
Вопиющий случай, который произошёл во дворе, между двумя воспитанниками расценивался как ЧП серьезное, грозящее резонансом коснуться милиции, газет, а это в свою очередь означало, нестираемое пятно на репутации детдома. Головной был давно оскоминой на зубах администрации, и в глазах их, являлся абсолютным злом. Но чтобы спихнуть его в «дурку», необходимо было выбить соответствующее заключение врачей, основанное на топографии мозга, а у волчонка как назло с этим было всё нормально. Учился Олег, хоть и не совсем хорошо, но в среднюю успеваемость вливался, а историю вообще обожал, и знал предмет на «пять». Именно учительница по истории была единственным членом комиссии, кто была против поспешных выводов, применения к Головному крайних мер. Она была одиноким голосом, вставшим на защиту молодого человека, почти одиноким, если не считать робкое высказывание физички о зломеренной травле Олега старшегруппниками. Но обеих грубо оборвали, и поставили на вид как свершившийся факт: жестокий поступок Головного. Потом пригласили Олега, и долго мучили вопросами: за что, мол, так товарища; что тебя побудило и откуда в тебе эта жестокость… Олег насупившись, молчал. Лишь исподлобья сверлил колючим взглядом членов помпезного сборища. Он открыл рот только тогда, когда заместитель директрисы, Кальяжный Виктор Макарыч, начал животрепещуще описывать невыносимые условия пребывания в колонии для несовершеннолетних. Закончив пугать, он прямо спросил у Головного:
— Неужели ты хочешь жить там… В тюрьме?
На что Олег ему коротко ответил. Вопросом на вопрос.
— А у вас разве лучше?
Развернулся и ушел, оставив всех в гнетущей тишине.
Случай этот, как и многие замяли. Олег имел к тому времени многочисленные приводы в милицию, состоял у них на учёте. Шлейф его подвигов, несомненно, в будущем выписывал путёвку на «малолетку», а это не делало чести интернату, чьи выходцы уходили на зону. А потому молчать было предпочтительней, для общего блага. За Олегом стали приглядывать, а он не пытался скрывать своих намерений. На досуге выходил во двор, присаживался на корточки, и чиркал о напильник новый гвоздь. Дважды или трижды, актив дома врывался в спальные помещения, перетряхивая его постель и содержимое тумбочки. Его частенько обыскивали, но лишь один раз нашли и изъяли заточку. После чего волчонок стал осмотрительней и старался не баловать находками «админов».
Олег перешёл к психологическому прессингу. Завидев следующих подельников «акции», он непременно кричал в круглые от страха глаза:
— Гребень, ты следующий! Костяну щёку порвал, а тебе сучий потрох глаз выколю, можешь верить! Будешь ты у нас Циклопом! А чё, хорошее погоняло!
Гребнев, один из тех, кто Олега бил и держал, теперь морально задавленный, проходил молча, боясь ответом спровоцировать этого бешеного психа. Он действительно боялся. А Олег всякий раз задирал. Мимоходом, в столовой, в коридорах…
— Гребень, выбирай какой глаз… Правый или левый? Мне, без разницы.
