Убедившись в бездейственности кнута, воспитатели перешли на пряник. С Олегом стали говорить почтительно и сделали старшим в своей группе, объяснив ему привилегии и полномочия. К чему этот жест, Олежка так и не понял. Фактически, он и так был лидером в группе и не терпел над собой командиров. Всё что он получил, это лишь официальный ярлык. Так и не разобравшись в происках администрации, парнишка решительно плюнул на всё и на третий день сбежал с детприёмника. Объявился он, спустя три недели, в сопровождении милиционера. Был задержан при попытке умыкнуть дыню у зазевавшейся торговки. На первый раз, администрация дома отделалась замечанием и коротким предупреждением. Лейтенант отдал под козырёк и удалился, а Олег был раздет до трусов и избит резиновым шлангом. Экзекуцию проводил лично воспитатель по физической культуре, в присутствии младших и старших групп. Наряду с мальчишками, смотрели и девчонки. В детском неокрепшем уму, это должно было пропечатать одну неукоснительную истину: «Делай только то, что тебе позволено, и не смей противоречить правилам и нормам поведения, расписанных для воспитанников». Жесткий конец поливочного шланга жгуче впивался в тело. Руки и ноги, по которым бил физрук, немели и теряли чувствительность. Было больно, нестерпимо больно. Олег кричал, из глаз катились слёзы, но в них не было, ни мольбы, ни испуга. Одна лишь беспредельная ненависть. Временами, вместе с всхлипами пробивалось глухое рычание, и тогда воспитатель бил сильнее, с перекошенным от гнева лицом, приговаривал:
— Я, тебе порычу, волчонок! Я, тебе пор-рычу… Тварь!
После преподания «урока», мальчик был закрыт до утра в холодной и тёмной кладовке. Другой бы раскис и сник, но только не Олег. Несмотря на незаживающие кровоподтеки и синюшные пятна, характер у паренька становился с каждым разом всё крепче и злее. Подобно стали, он закалялся в горниле своих мук и страданий. Так железо, пройдя огонь и воды, приобретает твердь и нужную прочность. У Олега не было выбора, в семь лет он научился сдерживать слезы, а ещё в руке он часто зажимал как контраргумент против взрослой силы, либо гвоздь, либо стекляшку.
Однажды физрук, очередной раз психанув, сбегал за шлангом и кинулся к Олегу, чтобы «поучить» сосунка. Как только шланг пришёлся концом по телу мальчика, тот юлой взвился и чем-то острым задел по руке воспитателя. Острой болью колыхнуло чуть выше кисти. Физрук недоуменно глядел на распаханную борозду на своем предплечье, с которого активно сочилась кровь.
— Ах, ты, щенок… — Воспитатель грозно двинулся на Олега.
— Не подходи, гадина!!! Всего распишу… Не подходи!
Физрук на миг оторопел. В руке волчонок зажимал не стекло и не гвоздь, а самый настоящий нож. Кухонный, широкий, для шинкования, очевидно спёртый у поваров.
— Брось нож, сучонок. Я тебе яйца оторву. — Медленно приближаясь, шипел воспитатель. Усы его нервно топорщились, как у кота, но глаза уже пугливо бегали. К месту конфликта сбегались все этажи. Зрелище было невероятное.
— Попробуй, тронь, сволота! Попробуй, тронь! — Истерически кричал пацан, размахивая ножищем. Потом вдруг в отчаянии приставил нож к своему горлу.
— Я убью себя! А тебя посадят, сука! Фаш-шист! Давай! Попробуй, рискни…
В глазах волчонка пылал пожар лютой ненависти, страха и безысходной решимости. Физрук вдруг понял, что боится его.
— Всё, всё успокойся… — Голос, дрожа, выдавал волнение. — Я тебя не трогаю… Я ухожу. Нож… Нож верни поварам, ладно?
Этот случай укрепил авторитет мальчика в среде сверстников, а в личном деле Головного появилась отметка красно выделенным шрифтом: «психически неуравновешенный тип, неврастеник, склонный к агрессии и необузданной жестокости, на учёте у психиатра». Последние слова были формальны. Ни на каком учёте Олег не состоял. Штатный врач детьми не занимался, а везти воспитанника в городскую поликлинику с целью проверки его головы, вставало в копеечку. Оставалось надеяться на негласную помощь «бугров», так называемых лидеров старолеток. Старшегодки рулили властью над младшими, согласно «традиций», начиная с тринадцати лет и кончая семнадцатью годами, вплоть до выпуска. Потом эстафету брала подросшая поросль, распрямляя плечи и вспоминая, как им было плохо под гнётом ушедших бугров. Начиналось та же карусель, но с новыми лицами. Именно Головной со своим психованным характером, должен был стать рыбьей костью в горле старшаков. Так считала администрация и ждала развития событий, потирая руки. Но проходило время, а Олег оставался не подавляемым волчонком. Всё так же грубил учителям, мог запросто сбежать с уроков и подолгу не появляться в интернате, а когда появлялся, вёл себя, как ни в чём ни бывало, ни перед кем не держа ответ и ни в чём не отчитываясь. Странно, но бугры снисходительно смотрели на выпендрёж салабона, не принимая никаких решительных действий. Олег рос непуганый, вдыхая полной грудью, пока не случилось то, что, наверное, должно было случится.
