— А чё вы смеётесь?! — Вдруг серьёзно и даже обиженно огрызнулся Климов. — Вспомните! Часовня возникла там, где её не было. Разве уже это не волшебство? Подождите! Счас из часовни выйдем и окажемся где-нибудь у чёрта на рогах! Или на краю того же обрыва, где сперва мы часовню не нашли. Вот будет картина маслом. Вот, тогда и посмеётесь!
Смех оборвало как по мановению пальца. Перспектива Ваниных измышлений была вовсе не шуточной. Кажется, серьёзность проняла всех.
— Ваня прав! — После некоторого затишья молвил Вадим. — Мы сейчас в том положении, когда в чудеса лучше верить, чем смеяться над ними. Хм-мм… Не уверен, что сказал правильно, просто… Вообщем, надо быть готовыми ко всему. Сопка аномальная, все согласны? Часовня бродяжит по Холму, как Летучий Голландец. Так что, резон, в Ваниных словах есть! Давайте, вот что… Дверь эта… Заколдована она или нет, ломать её не будем! Я считаю, будь там что в перспективе, её бы давно выломали до нас. Дело сейчас в другом. Экскурсия наша подошла к концу. Предлагаю тихо мирно выйти из часовни, и где бы мы не оказались, поставить перед собой идею фикс: во чтобы то ни стало спуститься с этого чёртового Холма. Согласны? Смотреть аномальные вещи хорошо по телевизору, а находиться в их эпицентре чего-то не очень хочется. Правильно? Мы же не знаем насколько это опасно или безопасно…
Речь Зорина была на редкость убедительна и проникновенна. Скажи он это на лужайке, при свете солнца, могли бы выслушать по-разному. Но здесь в узком пространстве, в полусырой темени виделось всё иначе. ЗДЕСЬ не было скепсиса.
Вадим, было, развернулся к выходу из арки, но тут его зрение зафиксировало неоднородность цвета надарочной части стены, самого верха. В темноте, на однотонной серой стене это бросалось эдаким пятном, но… Но не пятном… Рисунком что ли?
Машинально луч прикоснулся и прояснил дело. Действительно на стене в верхней части над аркой было намалёвано изображение, а точнее портрет. Лицо седовласого старца. Лицо было намалёвано краской, но до чего ж была работа безукоризненна. Удивительно, что на бетонке можно так рисовать. Художник изобразил каждую линию, каждую морщинку старика. Невероятно, что это вообще можно сделать кистью. Или не кистью?
— Ух, ты-ы! — В лицо уставились все. — Это кто? Христос?
Это спросил Ваня, а Наташа уже на правах всезнайки дала развёрнутый ответ.
— Не думаю! Я видела работы разных художников, но образ Христа… Он ближе, как бы, к стандартному. Высокий лоб, бородка, большие мудрые глаза. К тому же Иисуса распяли молодым, а здесь изображён седой старец.
— Тогда наверно кто нибудь из апостолов? — Предположил Головной. — Или это… Из мучеников…
— Не думаю! — Упрямо качнула головой Наталья. — По моим сказать ощущениям… Изображённый вообще не относится к божителям. Больше похож на Сократа или философа.
— Ты знала Сократа? — С деланным удивлением спросил Ваня, но шутка не прошла, так как все были поглощены созерцанием. Портрет был писан масляными красками. Участвовали три тона: белый, чёрный, желтый. Большой колорит создавали длинные волосы старика. Они не падали послушными прядями вниз, а были разметаны в стороны, словно развивались на ветру. Яркость и сочность красок была на удивление свежа, словно неведомый художник ещё вчера стоял на стремянке и малевал свою работу.
— Я согласен с Наташей. — Сказал Вадим, остановив луч фонаря на темени старца. — Не похоже, что их Святых. Глаза… Больше на учёного похож. На придворного мудреца.
— Нострадамус. Ни дать ни взять! — Сказал Климов.
— Ты знал Нострадамуса? — Отомстила Наташа и на этот раз засмеялись все.
— Какие выразительные глаза… Да?! — не громко произнес Вадим, вроде как сам с собой, но в то же время, обмениваясь впечатлением.
— Ага-а… — Не ясно кто из девушек сказал, а затем повисло молчание.
Группа заворожено уставилась в освещённый участок, откуда со стены на них смотрел мудрствующий старик. Глаза действительно были живые. Они были ловко очерчены, затенены, пропущенные кистью так, что оставалось изумляться: как такой маленькой кисточкой творцу удалось вдохнуть в них жизнь? Глаза СМОТРЕЛИ. И в них в этих глазах было нечто такое, что долго не отпускало. Там была скупость и щедрость, богатство и бедность, хитрость и прямодушие, целомудрие и изворотливость, жестокость и доброта. Всего по миллиграмму того и другого накладывало отпечаток усталости на владельца лица. Он УСТАЛ. Устал не так как устают после физического труда, или, скажем, как устают морально опустошённые, обессиленные духовно. Нет. Он устал иначе… Старик УСТАЛ так, как УСТАЛ мир. От начала сотворения. От всего того, что в нём есть. От той суеты, что зовётся жизнью. И эта вселенская усталость была бы отчаянием, если бы кроме неё во взгляде не царила б ещё смирение. Смирение, вероятно, и было мудростью, а правильно сказать ТАЙНЫМ ЗНАНИЕМ старика. Так Вадиму сейчас казалось. Интересно, что эти мысли не были продуктом ума. Они взялись вот так… Из ничего. По впечатлению.
Неизвестно, что думали другие, только кто-то сказал. Легонько так, порушая долгую тишину.
