Война… На войне страх был другой. Страх погибнуть в любую секунду сладко тянул низ живота, но то, было больше в ожидании заварушки. А уж когда пошёл свистопляс, когда закрутился ад вокруг тебя, страх становился допингом. Он как хороший наркотик насыщал кровь, ускорял двигательные рефлексы, помогал быстро думать и резво решать. Страх на войне — спасение. Ну, разумеется, если это не страх новичка. Там замечено, новобранца вывозят три составные: удача, характер и крепкий пинок сержанта. А могут и не вывезти. Как повезёт… Другое дело: попасть в плен. Этот страх не путать с первым. Это куда серьёзнее и страшнее. Плен — это пытки, унижения, запугивания. Это та же смерть, только хуже. Здесь убивают медленно. Изощрённо. Со знанием дела. В итоге, физически сильный, крепкий духом мужчина превращается в обессиленное полуголодное существо с затравленными глазами, которое панически цепляется за жизнь, хотя в бою не бегал от смерти и проявлял чудеса отваги. Сохранить дух в плену трудно, почти невозможно. Ибо на смену таким качествам, как воля, мужество, бесстрашие, принципиальность, из нутра… Из потаённых закромов души, всплывает на поверхность грязь проточная. Сильный становится слабым, а смелый трусом. А всего-то и надо, бить каждые сорок минут и не давать есть. А ещё лучше, стравить всех сидящих в одной яме меж собой. Бросить полбулки чёрствого хлеба и смотреть, как они будут рвать друг друга за право вонзить свои зубы первым. В этот хлеб.
В апреле 96-го, горный отряд, под командованием его, Вадима Зорина, выбивал из села остатки недобитой банды боевиков. В сущности, вся операция длилась двадцать минут. Банда была давно рассеяна, полевой командир убит, а в ауле бесчинствовали небольшие горстки отребья, присосавшиеся к местным жителям. После внезапного спланированного удара, головорезы бежали, теряя за собой убитых и раненых, оставляя кучу оружия и… Зиндан.
Зиндан, для непосвящённых — это яма, тюрьма по-другому. Широко популярен в Средней Азии для содержания всякого рода узников, а в военное время на территории Чечни — для заключения военнопленных и заложников. Роется такая яма больше двух метров в глубину, а ширина бывает, не превышает более трёх… Всё зависит от прилежания ройщиков таких ям. На самом деле, даже в самом глубоком и широком зиндане места лишнего не бывает. Ямы забивают плотно, насколько можно втиснуть тело человека, и тогда такой погребной ад становится хуже пытки.
Вадим помнил, как они вытаскивали ребят оттуда. Многие не могли подниматься, не могли протянуть даже руки. Настолько были обессилены, больны и изранены. У некоторых не хватало пальцев на руках и ногах, у других были изувечены глаза, уши… Грязные, оборванные, с кровяными корками на коже они представляли жуткое зрелище. У них не было сил говорить. Они тряслись и падали. А в глазах, в этом зеркале души, отражалась глубочайшая подавленность духа. Это были затравленные несчастные люди, недавно герои, сегодня — рабы… Глядя в эти лица, Зорин не зарекался. Он ясно понимал, что такое вероятно с каждым. И с ним тоже. Ему, быть может, хватило бы и меньше, чтобы переломится, раскиснуть и упасть. Поэтому, он, Вадим, боялся плена пуще смерти. Поэтому он носил потайной патрон всегда. Для себя. То самый, Грозненский. На случай…
Теперь сравнивая страхи, он отдавал себе отчёт, что страх возникший в часовне, имеет другую природу, другую сущность. У этого страха нет логики, нет обоснования. Он рождён из хаоса, из тёмной комнаты, что боится в детстве ребёнок. Этот страх — мороз и верно будет сказать, он рождён в детских кошмарах. Именно тогда зло дышит над теменем ребёнка, проникая в его сон, пытаясь защекотать его ужасом. Говорят, что ангел, несущий имя хранителя, в раннем детстве совершенно несостоятелен. И поэтому дитя, имеющее слабое энергетическое поле, беззащитно перед Всем. И перед своим Сном тоже…
