— Я продолжу, с твоего позволения… Наутро Губа проснулся «защеканцем» и все это знали… Нет, пожалуй, хуже статуса, чем этот. Простые чумаходы пользуются, куда большими привилегиями и свободой перемещения. Однако, в армейском мирке всё с ног на голову. Если «обиженным» не пользуются хотя бы в течении месяца, он переходит в следующую категорию. Я объясню… Губе отвели «поганый» стол в столовой, выделили меченую посуду. К ней никто не притрагивался, он ходил с ней, не моя её. Зачем? Собирал объедки со столов, после того как отужинает или отобедает рота. Стал паршивей некуда, не ходил никогда в баню, не мылся и не стирался. «Сердобольные» ему порой подбрасывали сладкое, купленное в военторгах. Не давали, а подбрасывали как собаке. С приличного такого расстояния… Он стал НЕПРИКАСАЕМ. Буквально. Его и бить давно перестали. Первые дни ещё плевали на голову, а потом и этого не стали делать. Губа стал грязным вонючим животным, настолько запущенным и смрадным, что никто и помыслить не мог об сексуальных утехах с ним. Так из «защеканца» он перешёл в «чёрта». В самого самого. Смыслом его существования стало набивание брюха любой ценой и сон у закоптившейся стены в кочегарке. Его ведь и в собственную постель не пускали, настолько он был отвратным. Как сейчас… Да, Губа?!
Существо, неприкаянно стоявшее за окном, издало мычащий звук и выкинуло подобие слова:
— Ахт Ощна-а… — В больных слезящихся глазах появились заискивание и собачья надежда.
— Хочешь конфеточку?
— Заткнись, ты… Гнида! — Олег с подскоком развернул плечи физрука. Уставился в рыбьи зрачки. — Ухайдакаю, не погляжу…
— Давай. — Ответил тот. — Я гнида? Значит, ты себя ругаешь?
— А вот фигушки! Это ведь ты всё… Меня и не было тогда. Сам сказал: мы разные сути. Ты тогда подгадил, а мне сейчас, моей совести предъявляешь. Это нормально, да?!
Виолент молча, расцепил Олеговы пальцы у себя на куртке и, выдержав паузу, сказал:
— Да был ты, дружище, был! Ты родился в доме бабы Паши, под музыку Глена Миллера. Просто жилось тебе на этом островке очень хорошо, и ты предпочёл быть отгорожен от внешних раздражителей. Я, говоришь, это творил? Знамо дело! Только с твоего благоволения, брат! Это ты не хотел, чтобы он, — Виолент кивнул в сторону изваяния, — стал говнистым «дедушкой». А я лишь исполнил твоё пожелание.
— Но ведь не так же, надо было. — Почти простонал Олег.
— А как? Подскажи варианты…
Олег бессильно опустился за стол. Разговор со своей сильной половиной выматывал его волю. Он с содроганием поглядел на Губу.
— Губа… — Начал он судорожно. — Ты поверь… Это не я. То есть… я, но не…
— Мы?! — Внёс уточнение Виолент.
Олег обжёг его ненавидящим взглядом.
— Губа… — Само обращение к пострадавшему от его руки, было неподъёмно-тяжёлым. Язык просто вяз во рту. — Губа… П… П-пр… Прости…
— Ну, вот и дождались. — С некоторой долей облегчения произнёс Виолент. — А я всё думал: родишь, не родишь. Молодец. Только что ж ты жевал так долго это «прости»? Ты же Совесть! У тебя такие вещи должны слетать с уст молнией!
— Помолчи, а?! — Олег был опустошен.
— Хорошо-хорошо! Не буду тебя сердить. Я, пожалуй, дорасскажу историю, ты ведь главного не знаешь. Ну и вот… За три неполных месяца Губа превратился в жалкое омерзительное существо, которое и презирать уж никто не презирал. Издали жалели и предусмотрительно обходили. Нельзя сказать, что его регулярно били. После «губнушки» его практически не трогали, если не считать мимоходные пинки и плевки. Губа сам скатился. Повлияло тут, скажем, всё: и унижение и общественный игнор и твоя ранняя обработка. Пардоньте! Наша обработка. Губа сдулся, постарел и ушёл глубоко в панцирь, если, конечно, было чему уходить. Он бросил сопротивляться. Спал теперь в пыли и жрал помои. Думал ли о чём? Наверное, да! О том, как больше насобирать огрызков со столов да под столами, и незаметненько пробраться в свою норку. Ты, вероятно, спросишь, а куда же смотрело офицерское сословие? Что ж они? Отвечу: никуда не смотрело. О факте знало, но не смотрело. Так проще. Делать вид, что ничего не происходит. От проверок его прятали, да и так тоже… В строй не ставили, на перекличках фамилию обходили. Он был призраком. Издержкой армейской машины. Таких «чертей» было не мало и все они были тихи как жучки. Неприятностей и хлопот не доставляли. Правда, однажды могли аукнуться, как стреляющая раз в год палка. Поэтому начальство жаждало их дембеля, больше, чем они сами, чтоб поскорее вымести эту слизь за забор. А чего? Философия не хитрая и пробитая временем. Тысяча «чертей» увольнялись в запас так, чтобы скоро раствориться на «гражданке». Случись бы всё привычно и на этот раз, если бы судьбе не угодно было поставить в этой истории трагическую точку.
