— Разберёшься с кем?!!! Опять же со мной. Только в вашем измерении это будет выглядеть бормотанием в стенку. Бредом сумасшедшего. Давай, счас, пока мы ещё разделимы… Вот смотри: любопытен факт! Губа, он же Артур Зельдин, патологически боялся боли. Своей, разумеется. А уж о крови говорить нечего! Он был жизнеохоч, труслив и приспособляем как таракан. А тут… Три суицида подряд, да ещё с таким изуверством. Не срастается что-то, а?!
Олега тряс ужас, вымораживая все другие эмоции. Не то чтобы он боялся мертвецов, тут другое… Анкерным болтом вкручивалось понимание: С НЕГО ПРИШЛИ СПРОСИТЬ. Там за оконным проёмом стоял УКОР.
— Убери его. — Еле слышно выдавил Олег. У него не оставалось сил. Становилось трудно дышать.
— Что? — Виолент, казалось, в самом деле, не расслышал. — Знаешь, какая деталька: в одном из писем, мать обещала сыну приехать к нему на двадцатилетие. Напечь пирожков с яблоками как он любит, и приехать в часть погостить. Угостить его, кровиночку и его товарищей…
Бешенство мутной водой перекрыло все шлюзы разума. Рука вылетела навстречу горлу Виолента, ударилось ладонью о кадык, охватило жадной хваткой.
— Задуш-ш-шу…
Послышался смех. Шея не скукожилась под тисками. Не сжалась от удара. Наоборот. Стала непомерно широкой в охвате, могучей. Виолент смеялся.
— Задушишь?! Разве такое быть может?
Олег чувствовал, хватка слабеет, пальцы бессильно немеют, а ярость исчерпывается капля за каплей. Энергия, воля уходит как дым. Виолент вскинул вверх брови и рука душильщика опала вниз.
— Не дури, мон шер! Так не бывает! У тебя есть минута сделать выбор. Какой? Думай сам!
Олег с испариной на лбу огляделся. Теперь его лихорадило, словно в домике включили на полную мощь кондиционер. Озноб, жар — следствие температурных явлений. Но Олег не мог этим страдать в физиологическом плане. Разве что с ума сходил… Нестерпимо хотелось проснуться. Очнуться…
Внезапно что-то поменялось. Или добавилось. Олег почувствовал давление извне. Как иголочками стало покалывать в верхней части затылка. Он осмотрелся и тут его прошиб настоящий леденящий страх. За оконной рамой, очень близко к ней, стоял Губа и смотрел ему в глаза. Прямо в глаза.
Взгляд его очистился от болезненной слезливости. Сейчас он был чист и вмещал в себя сотню значений. Выбирай или додумывай сам. Головной не мог определить, как он смотрит: с укором, болью, гневом или осуждением. Ему казалось: и так и так… Ужас полоскал каждую клеточку мозга, ветерок ходил по позвоночнику. Губа смотрел молчаливо непроницаемо. Не моргая. И казалось, ждал чего-то… Олег и рад бы оторваться, да куда там… Взгляд не отпускал. Чего-то требовал или ждал… За страхом пришла горечь, сухая и терпкая. Она собиралась в горле и разливалась ядом по пищеводу. Жгла. А потом Олег испытал боль. Дикую, невероятную. Калёным железом она прожгла внутренности. Дотронулась до сердца. Разорвалась в голове. Глаза застила пелена. Потом что-то лопнуло как мозоль и щёки окропило мокрым. Олег плакал…
— Прости! — Он уж не боялся этого слова, не боялся этих глаз. И не боялся плакать.
— Прости, слышишь!!! Прости-и!
Глаза молчали. Головной не видел в них отблеска ответа и не надеялся увидеть. Но всё же…
— Прости меня, Губа, прости-и!!! Я виноват, слышишь! Прости!!! — Олег кричал раненой птицей. Ему казалось, он кричит недостаточно громко. — Скажи мне, что прощаешь… Только не молчи, слышишь, не молчи!!!
Невероятная способность памяти в ненужный момент вспоминать отдалённые эпизоды. Словно дверь открылась в прошлое. Олег припомнил старый фильм, где белый офицер просит у, казнённого им, солдата, не молчать. Разве такое могло повториться в жизни?
Он не знал, не ведал, прощает его сослуживец, нет, только со слезами выходили все нечистоты, скопившиеся с годами. Грудь задышала. Дурнота сошла на нет. Стало несоизмеримо хорошо. Вольно.
— Прости…
Ему показалось, что Губа моргнул. После чего повернулся спиной и пошёл. К той самой берёзе.
Головной терзался. Он не мог решить, считать ли опущенные веки ответом или же…
— Артур!!! — Заорал он что есть мочи. Фигура вздрогнула, но не обернулась. — Прости меня, Артур!
Самоубийца постоял на месте, будто примеряя к себе новое обращение, затем продолжил путь. Олег бросился в сени, оттуда во двор. В голове бешено толкались мысли: «Сейчас… Догоню. Брошусь в ноги. На колени… Пусть топчет! Лишь бы простил».
Двор был пуст и удаляющейся спины он не увидел нигде. Мирно шелестела листва: на этот раз Олег слышал все исходящие звуки природы. Только не видел… Того, чего хотел увидеть. Артура не было. Олег повернулся к избушке и лоб в лоб столкнулся… С самим собой. Дубль-Головной стоял в той же «камуфляжке», что и Олег и, склонив голову набок, поглядывал с любопытством.
— Ты просил сменить рыло? Изволь! Я сменил. Это твоё лицо. То лицо, которое тебе нравится. То самое, которое ты видишь каждый раз в зеркале. Лицо Олега Головного. Не подонка, а человека!
Олег нахмурил бровь.
— Мне плевать на твою иронию! Пошёл вон…
