Воздух в легких заканчивался, перед глазами заплясали темные мушки. Бешено бьющееся сердце, казалось, переместилось в голову, отдаваясь в ушах оглушительным пульсом. Еще немного — и сознание потухнет. Под ребрами почему-то жжется, будто в глотку льют расплавленный металл, и эта боль невыносима, хочется вопить о ней, но нельзя, не получается. И за этим всем с безучастной рожей следит палач, вероятно, наслаждаясь агонией своей жертвы… Мерзавец!
Первый получившийся вдох заполнил грудь до отказа, я от неожиданности поперхнулась и закашлялась. Все вокруг было как в тумане, сквозь который продралось назидательное:
— Будем считать, ты все усвоила. Если вырвет, уберешь за собой. Слуг здесь больше нет.
С этими словами он отвернулся и проследовал мимо меня на второй этаж.
Следующие несколько дней были относительно спокойны. Я больше не покидала спальню, помня о чудовище, которое, слава Ледяной Богине, хотя бы не думает покушаться на мое уединение! Еду приносили Мерлины, в основном Хельга, Бен показывался куда реже. Но заводить разговоры о том, что мне «просто стоит смириться», ни он, ни она больше не решались. Что, несомненно, к лучшему. После очередной демонстрации силы говорить об этом было попросту глупо!
Метель бушевала, превратившись в настоящую пургу, и речи о том, чтобы выйти из дома, быть не могло. Приходилось сидеть в четырех стенах и вздыхать, строя планы мести. А когда-то в эти дни мы весело проводили время, танцевали среди украшенных в зимнем саду растений, пили легкое вино, разговаривали, играли в настольные игры — другими словами, развлекались. Теперь же я лишь читала книги и смотрела в окно — вот все мое времяпрепровождение. Вообще-то, судя по погоде, сейчас так живут все соседи, друг к другу в гости по таким заносам не отправишься. Сей факт спасал от необходимости объясняться с многочисленными знакомыми, придумывать новые причины, но долго ли это продлится?
Кроме того, даже при условии, что рано или поздно распогодится, я боялась, что меня вообще не поселят ни в один постоялый двор, если лекарь поведал всем о нашем мифическом недуге. Но об этом старалась думать меньше. В конце концов, исследования покажут, что никакой заразы нет, а на недоумевающие вопросы сеньора Сомали мои хитренькие, как выяснилось, Мерлины, уверена, смогут ответить, придумав что-то новое.
После четвертого дня добровольного заточения в спальню явился дядюшка, заявив с порога:
— Собирайся. Мы приглашены на ужин.
Он и правда был одет празднично: зеленый бархатный сюртук, белоснежная рубашка с ажурным воротником, даже монокль — признак того, что нас ждет мероприятие невероятной важности.
— У меня нет настроения, — буркнула я, даже не удосужившись уточнить, кто этот славный малый, додумавшийся пригласить нас к себе в такую ужасную непогоду… стоп, разве такое вообще возможно?
— Детка, пожалуйста, не стоит капризничать, — попросил мужчина тихо. — Собирайся, прошу тебя.
— Да куда же? — удивленно воскликнула, все еще не собираясь потакать его странным прихотям.
— Все узнаешь. Оденься понарядней. Прислать Хельгу на помощь?
— Не буду, пока не скажешь, куда мы идем!
Сеньор Мерлин глубоко вздохнул.
— Господин желает с нами отужинать, — произнес неохотно, прекрасно понимая, какая последует реакция.
Я сначала оторопела от невероятной наглости, но быстр отмерла:
— Что?! Ему мало, что он все отобрал, так еще и приглашает меня в моем же доме на ужин?! Не знает, каким образом еще унизить?!
— Детка, не кричи…— попытался вразумить меня Бен.
— Как не кричать, дядюшка?! Это же форменное издевательство!
— Все не так, поверь!
Во мне кипел гнев, которому требовался выход, но я знала, что выливать его на бедного пожилого опекуна, который лишь отчасти виновен в сложившейся ужасной ситуации, не стоит. Однако, чтобы успокоиться, пришлось не только несколько раз глубоко вздохнуть, но и от души швырнуть оставшийся от последней трапезы стакан в стену. Мелкие осколки, казалось, разлетелись по всей спальне, зато слегка отрезвили.
— Тетя Хельга целый день провела на кухне. Уважь хотя бы ее, — пробормотал Бен, едва не попав под град стекла.
Мне стало стыдно.
— Прости, ты не поранился? — спросила, подбежав к нему.
Он взял меня за руки, сжал ладони.
— Нет-нет, все в порядке. Милая, я знаю, что тебе тяжело. Но кое-что сейчас скажу, а ты все-таки послушай. Хорошо?
— Да, я слушаю.
— Не все то, что болтают о таких, как наш господин, — правда, — я тут же вскинулась, но он продолжил: — Я это говорю не потому что боюсь его, хотя, скрывать не буду: страх есть, и еще какой. Но я прожил длинную жизнь, повидал многих людей и, клянусь, некоторые из них были куда более жестоки и страшны…
— Дядюшка…
— Помолчи, пожалуйста. В мире справедливости не так много, как хотелось бы, уж кому, как не мне, сыну простого сапожника знать это. И в чем-то он справедливей обычных людей, наделенных иной силой — деньгами и властью.
— Ты так говоришь, словно он — посланник Богини…
— Все возможно, мы так мало знаем о них, — грустно улыбнулся мужчина.
— Так чего же ты от меня хочешь? Он и братья…
