Загруженный в ближайшем порту по самую ватерлинию, он старался оказаться на ровном киле, сверяясь постоянно с линией далеко впереди так, чтобы она была всегда перпендикулярна его вертикальной плоскости. На волне покачивало, сухогруз тяжело клонился то на один борт и старательно гасил амплитуду, то переваливался на другой. Он держал горизонт.
…Тяжелым выдался первый рейс. Груженый по самую марку сухогруз Северным морским путем в летнюю навигацию следовал во Владивосток. Летняя навигация… Это только название — летняя. Караван шел по ледовым полям, ведомый ледоколами. Тут и там попадали в ледовые ловушки и тяжелые льды иной раз часами сжимали корпуса судов каравана своими чудовищными тисками, пока трудяга ледокол не вырывал их из плена по одному и не выводил на чистую воду. То один пароход, то другой.
И сами суда каравана, не дожидаясь подхода ледокола, давали нередко полный ход, чтобы пробиться через лед к полынье, разгребая льды своим форштевнем, получая нешуточные удары по корпусу.
После Певека стало легче — часть груза выгрузили, а после Эгвекинота — так совсем порожнем пошли… прямым ходом на Владивосток.
Вот уж где, стоя у стенки и отдыхая, в наступившей тишине могли наговориться. И как всегда главный двигатель хвастался больше всех:
— Я на полном ходу работал! Вот! А однажды я в течении сорока трех с половиной минут сто десять процентов мощности выдавал! Во! Мог бы и больше! Мне по крейцкопфу! Я сделан так, что и сто двадцать могу выдать, но ограничитель стоит…. А так бы выдал. Я Бурмейстер!!!
— А я, — начала рулевая машина, — могла бы вообще… Только иногда меня с балл ером разобщали, когда в ледовые поля попадали… Это чтобы балл ер мой стальной меня не поломал…
— А механики! — Не унимался главный двигатель. — Это ж вообще народ классный. Меня чуть не облизывали…. Масла хочешь — на тебе, и протрут, и подтянут, и водички подольют, а уж по топливу и говорить нечего — фильтры меняли через каждые сто часов!.. Сто часов! Да я для таких работать буду как…
Главный двигатель не знал, как он будет работать ради такого доброго отношения к себе, поэтому не нашел нужных слов.
— А один механик, он самый старый из них, каждое утро ко мне спускался и ходил вокруг, чистой ветошью протирал, маслице в лубрикаторы самое чистое подливал. Лично! Смотрел подолгу в окна турбины — как там смазка… Все прислушивался, иногда линейку приставлял ко мне и ухом прикладывался… Он самый внимательный был. Все гладил меня и слова какие — то ласковые говорил. Такой приятный старикан!!! Жаль я ничего сказать ему не мог.
Главный двигатель вздохнул…
— Однажды решил поприветствовать его — цвыкнул клапаном, мол, «здравствуй, уважаемый, рад видеть тебя, как здоровье», так он и не понял. Встревожился, собрал всех механиков вокруг меня и давай меня все вместе обслушивать. Просто облепили…
— Ты осторожней с приветствованиями, — подал голос один из Зульцеров, — вон у нас третий номер поприветствовал однажды третьего механика — так он взялся разбирать его. Хорошо этот самый старый механик вмешался, он у них главный оказывается, запретил. Говорит, мол, если техника работает, так не… х… не… х… что-то там слово сказал, не знаю такого и что оно означает — но часто слышал в разговорах механиков, технику эту трогать! Во как!
— Механики — вообще народ самый главный на пароходе! — Начал рассуждать главный двигатель, и как всегда безапелляционно. — Как что ломается или что-то сделать надо — так к механикам бегут…
Тяжеловесы немедленно возразили:
— Самый главный — это боцман. Он никогда не говорит, а только ругается, всегда матом и его все слушаются!
— Тю-ю-ю-ю!.. — Сразу возразил главный, — ругаться — не значит быть главным… И ругается он только на палубную команду. А ты видел хоть разок, чтобы он на механиков ругался? То-то! А механики твою лебедку тогда в Певеке на разгрузке вылечили… что, забыл? А боцман не смог бы… Нет, главные на пароходе механики…
— Капитан на пароходе главный, — вмешалась рулевая машина, — я — то точно знаю. Это он на ходовом мостике командует и мной, и тобой… кстати. И всем остальным — он командир, его слушаются… Причем ругается и кричит редко, практически — никогда, наоборот, говорит тихо, а слушаются все до одного, и даже механики! И отвечает за все — тоже он, спроси у радиорубки, она подтвердит… А механики — не спорю, хороши! И со мной обращаются как надо!
— А что это мы все о себе, давайте спросим как там у нашего…. Он что-то молчит совсем…
Сухогруз понял, что речь идет о нем… А он молчал, с трудом пересиливая боль в палубе, немного просевшей под грузом, и теперь вновь пытавшейся распрямиться. Боль в натруженных штаногутах, не единожды сжатых чудовищным давлением льдов, металась всполохами от киля до самой мелкой кницы под палубой.
