Потом они шли рядом по тропе, и Дим украдкой рассматривал Риту (так звали девушку). Она была стройной, южного типа и довольно миловидная.
– А вот и моя обитель – открыл скрипучую калитку хозяин. – Прошу любить и жаловать.
– Небогато живешь, – сказала Рита, когда, миновав небольшой, заросший полынью дворик, они вошли внутрь хибары.
– Мне хватает, – ответил Дим. – Вон там рукомойник и полотенце, – показал рукой за перегородку, – а иголку с ниткой я тебе сейчас организую.
Пока гостья приводила себя в порядок, он прихватил ведро и спустился к реке за водой, а вернувшись, обнаружил Риту сидящей обнаженной на кровати.
– Иди ко мне, – блеснули черные глаза, и случилось то, что должно было случиться.
Когда пыл страсти спал и они лежали рядом, глядя в потолок, Дим спросил, кто такой «кот», и девушка звонко рассмеялась.
– Так ты не из блатных? – погладила наколки у парня на груди. – А я думала из них. Выходит, ошиблась. А кот – это сутенер. Теперь понял?
– Понял, – нахмурился Дим. – Так ты…
– Да, – последовал ответ. – И нас у него еще трое.
– А за что он тебе бил?
– Не хотела работать, как Светка. Ей Жмур порезал лицо. Уже неделю лежит в больнице.
– Не знал, – скрипнул зубами Дим. – Иначе свернул бы тому Жмуру шею.
– То же он грозился проделать и со мной, жестокий гад, – сжала кулачки Рита.
Внезапно у Дима возникла мысль, и он приподнялся на локте.
– Слушай, а где живет эта тварь? Которая любит резать девушек.
– Зачем это тебе? – насторожилась Рита. – С ним лучше не связываться.
– Я просто хочу помочь, – пожал плечами Дим. – Иначе он так просто не отстанет.
На некоторое время в комнате возникла тишина, нарушаемая зуденьем мухи, а потом девушка прошептала:
– Улица Гоголя дом три, квартира четыре.
– Ну, вот и ладненько, – обнял ее Дим, после чего пара снова занялась любовью.
Когда он проснулся, за окном розовел рассвет и чирикали воробьи. Риты не было.
– Как пришла, так и ушла, – зевнул старшина, чувствуя приятную истому в теле.
За квартирой «кота» он следил двое суток. Тот жил один, спал до полудня, а после отправлялся в город. Возвращался ближе к утру, насвистывая «Мурку».
На третью ночь Жмур пришел раньше. Дождавшись, когда в окнах дома погас свет, Дим поднялся на второй этаж, остановился у нужной двери.
Прислушался – тишина, чуть провернул торчащую на стене в цоколе лампу (площадка погрузилась в полумрак) и постучал в дверь.
Через пару минут за ней послышались шаги, а потом голос:
– Чего надо?
– Вам срочная телеграмма, – прошамкал Дим. И по-стариковски закашлялся.
Изнутри щелкнул замок, наружу высунулась голова, и тут же хрустнули позвонки – старшина свернул ее набок. Уцепив жертву подмышки, он шагнул внутрь, тихо прикрыл за собой дверь и опустил тело на пол. Потом скользнул из прихожей в комнату, через окна которой струился лунный свет и осмотрелся.
В полумраке у стены белела разобранная кровать, в центре стоял круглый стол в окружении стульев, по углам высились шкаф с зеркалом и буфет на вычурных ножках. На его полках и в ящиках ничего ценного не обнаружилось, а вот в шкафу оказался целый гардероб, судя по всему ворованный. Здесь висели шубка из песца и норковое манто, кожаный мужской плащ, а также несколько добротных мужских и женских костюмов. Внизу стоял пустой фибровый чемодан, куда Дим определил то, что вместилось. Вслед за этим налетчик протер взятым здесь же платком все, за что брался, и ретировался из квартиры. Рассвет он встретил в своей хибаре.
Спустя несколько дней, загнав экспроприированное барыгам, Дим сидел в одной из рыночных забегаловок, пил пиво с сушками и размышлял о жизни. Он понимал, что понемногу становится бандитом, но выхода не находил.
«Может свалить за бугор? – думал он. – В Румынию или Болгарию. Но там все чужое».
Или сдаться властям? Этого не позволяли гордость и обиженное самолюбие.
– Да, куда ни кинь, всюду клин, – бормотнул старшина и хрустнул в руке сушкой. Затем допил пиво, сунул оборванному пацану, бродившему меж посетителей, мятый червонец и вышел наружу.
Приморский рынок жил своей жизнью. Вокруг бурлила разноголосая толпа, продавцы зазывали покупателей, где-то в порту гудел пароход, сверху лились потоки солнца. Полюбовавшись работой грузчиков, артистически перебрасывавших неподалеку гору полосатых арбузов и золотистых канталуп, Дим, паруся широченными клешами, неспешно двинулся к выходу с базара.
Его глаза привычно выхватывали из толпы спекулянтов и карманников, цветастых цыганок-гадалок и наперсточников, делавших свой «гешефт»[139], как говорили местные евреи.
Внезапно сбоку мелькнуло чем-то знакомое лицо, старшина остановился.
Метрах в трех от него среди снующего люда виднелась в ряду таких же дощатая будка, в которой работал сапожник.
– Не может быть, – прошептал Дим, и сердце учащенно забилось.
В просторном окошке, щуря узкие глаза и сжав губы, набивал подковку на сапог младший лейтенант Пак – его инструктор по парашютному батальону.
Словно чувствуя посторонний взгляд, мастер поднял голову, и его глаза округлились.
