Раздражение имело место и раньше. Оно повторяется с завидной периодичностью: но раньше либо уходило само, либо его как-то изживали. В любом случае оно заканчивалось, но сейчас идёт вширь, разбухает. Самая серьёзная эпидемия за время существования человечества, и раздражитель - намного сильнее предыдущих. Жан-Пьер вспомнил, как впервые увидел последствия раздражения в глухих поморских деревнях, под Архангельском... Да, ЭТО уже тогда начиналось: в районах, где ночь издавна длиннее дня. Что он там обнаружил? Ту же хрень, что и в храме Одина на Арийской. Ухваты, горшки, печи стали полупрозрачными, невесомо плавали в воздухе... а затем и вовсе делались невидимыми, куда-то проваливались. Сквозь бревенчатую стену дома можно было просунуть руку, словно это не дерево, а зыбучий песок. С каждым месяцем заражённых объектов становилось всё больше и больше, шла цепная реакция. Их не успевали закрывать саркофагами, ставить по периметру блокпосты и охрану из СС. В призраки превращались не только дома, но целые участки леса - и под Петерсбургом, и недалеко от Москау. Поразительно, только что были ёлки - и вот их нет... Идёшь сквозь чащу, а в ушах странный шелест, что-то сыплется - будто пробираешься через песчаный бархан. Бывало, за одну минуту таял целый колхоз[В оккупированных районах СССР в 1941-1943 гг. немецкая администрация не упраздняла колхозы - «это лучший способ управления крестьянами».], и тогда обезумевших жителей изолировали в специальных лагерях. Они не должны были рассказать о том, что видели.
Жан-Пьер приложился к фляге - весьма ощутимо.
Но раньше исчезали здания. Деревья. Холмы. Посуда. Цветы на окнах. Растворялись, превращаясь в воздух. И в гестапо, и в Триумвирате осознавали - это первый шаг, на очереди люди. Этого ждали - и вот, дождались. Сто человек, спецназовцы, тренированные убийцы - испарились, не оставив пылинки. Куда их перенесло? Что с ними случилось? Впрочем... Удивительно, но самое страшное даже не это. Исчезали поселенцы в Руануке, пропал поезд в Шанхае - и тут бы тоже рано или поздно дошло до людей, учёные гестапо были к этому готовы. Гораздо хуже другое.
В дверь деликатно постучали.
- Войдите, - сухо сказал Жан-Пьер, отработанным движением спрятав флягу в ящик стола.
Замок лязгнул, и в дверном проёме показалось синее колесо тележки уборщика. Низкорослый, но худенький и шустрый дедушка, настоящего имени которого в гестапо никто не знал. Сотрудники лаборатории в шутку именовали его «Адольфычем». Карьерой старичок не увлекался, к старости дослужился до бешлагмайстера Службы чистоты.
- Хайлюшки, оберштурмфюрер, - фамильярно поздоровался дед. - Прибраться не надо?
Карасик с сожалением посмотрел на дно ящика, где среди бумаг притаилась фляга.
- Хайлюшки, либерфатер, - вздохнул он. - Давай, если только быстро.
- Да я мигом, - кивнул Адольфыч, втаскивая за собой бренчащий агрегат со швабрами и цинковым ведром. - Словно при взрыве пехотной мины - одна нога здесь, другая там-с.
Он закатился скрипучим смехом. Засучил рукава, вытащил из ведра с водой тряпку...
Жан-Пьер резко согнулся. Кашель душил его, выворачивая наизнанку.
На запястье Адольфыча, сразу от ладони проявился номер. Из пяти цифр: особенно чётко темнели 6 и 2, - татуировка, сделанная размытыми чернилами. Чуть-чуть покосившийся влево, словно пьяная девица на дискотеке записывала номер телефона...
Адольфыч перехватил взгляд, инстинктивно посмотрел на руку и выронил швабру.
- П-простите... - залепетал старик. - Честное слово, я... это уже давно, я ребёнком был, с мамой... в лагере Равенсбрюк... там его ставили... я почти не помню, мне было пять лет. Номер свели начисто, в семидесятых годах ещё. От-откуда он? Я н-не п-понимаю.
Жан-Пьер ощутил, что, несмотря на перцовку, он сейчас тоже начнёт заикаться.
Оберштурмфюрер махнул уборщику в сторону двери.
Старик, пятясь, как краб, потащил тележку назад. На его лице застыло выражение удивления и даже страха. Он пытался спрятать руку за спину, неловко её выворачивая.
Дверь захлопнулась. Мда, неожиданно. Только что в бункере Триумвирата он получил секретную информацию, едва успел переварить - и вот оно, живое подтверждение.
Заражение мутировало. Теперь настоящее исчезает... зато прошлое появляется.
Вчера на месте концлагеря Аушвиц, в генерал-губернаторстве Польша (к слову сказать, там всё давно уже расчистили и засеяли семенами цветов), из воздуха возникло слабое, но различимое изображение печей крематория. А на плацу засветились контуры рождественской ёлки. Казалось бы, что здесь такого? О, да ведь в 1940 году, перед Рождеством, вице-комендант концлагеря Карл Фрицш поставил на плацу дерево, а под еловыми ветвями грудой свалил трупы обмороженных узников - «новогодние подарки».
Проявился крематорий. Проявляются номера на руках. Что дальше?
