На этом бытовом материале мы пытались применить нашу недюжинную патриотическую закалку. Трудно, конечно, было сказать, чем прилетевшие из неведомых далей грачи были более русские, нежели достаточно долго проживающие на данной территории американцы. Но грачи были русскими по определению, в то время как произнести: русский американец – звучало бы диким нонсенсом. И мы это чувствовали. Мы стояли и орали:
– Не трогайте русских грачей!
– Американцы, оставьте русских грачей!
– Гады американцы, не трогайте русских грачей!
Снаружи, на улице Спиридониевская (тогда – улица Алексея Толстого) в больших металлических, крашенных немаркой зеленой краской воротах отворялась небольшая дверца, и невидимый нам со двора, рослый, достаточно диковинно, на простой советский взгляд, одетый американец выходил на улицу и заворачивал в наш двор. Он произносил что-то вроде:
– Эй!
Мы оборачивались и застывали. Он вынимал из карманов руки, полные замечательных, не виданных в те полуголодные времена конфет-тянучек «Коровка». Мы воровато и виновато приближались, внимательно глядя ему в лицо, – кто его знает, иноземец все-таки. Нужно было быть готовыми ко всему. Мы приближались, а он, также улыбаясь своей не меняющейся ни по ширине, ни по выразительности, ослепительной улыбкой, стоял, протягивая нам безоружные руки, полные конфет. Мы мгновенно разбирали их. Тут же торопливо разворачивая липкие фaнтики, засовывали по две-три в маленькие синеватые рты, не вмещавшие такого количества счастья разом. Американец, поулыбавшись, уходил к своему черному делу. Пока мы были сосредоточены на поедании конфет, отстаиванием дела грачей занимались сами бестолковые птицы. Потом, естественно, конфеты кончались, и мы вспоминали о долге. Вспоминали, что грачи ведь не какие иные, а русские. И снова начинали истошно вопить:
– Оставьте русских грачей!
– Американцы, оставьте русских грачей! Опять появлялся американец. Опять все повторялось. И повторялось. И повторялось.
Чем и когда кончалось, уж не припомню. Видимо, все стороны конфликта уставали, либо, благополучно завершив свои коварные дела, расходились по домам.
