Хотя нет, нет! То, что я вспоминаю, вернее, хочу вспомнить, происходило как раз весной. Ярко, но умеренно светило солнце. Воздух был, как всегда по весне, свеж и тревожен. С Патриарших прудов я услышал вдали какой-то необычный шум большого людского скопления. Я выбежал со двора и помчался к недалеко пролегавшему Садовому кольцу. Но сквозь плотное скопление людей ничего нельзя было рассмотреть. Я настырно и зло метался между огромными задами и ногами, крепко вросшими в землю. Никто даже не чувствовал моих толчков, пинков, щипаний и покусываний. Я совсем уже озверел от тесноты, отчаяния, духоты, от внезапного панического страха, от клаустрофобии. Я метался, если бы можно было употребить это слово, а вернее, дрожал и содрогался, стиснутый мощными стволами человеческого плотного, непроминаемого мяса. Тогда один высокий светловолосый, неожиданно радостный майор какихто советских войск вскинул меня на плечи своей грубошерстной жесткой шинели (а был-то я – тростиночка! кузнечик хромоногий! щепочка судеб исторических! тараканчик задымленных и небогатых кухонь московских коммуналок! зайчик! мышка полукормленая! птенчик невесомый! цыпленок! котеночек! тушканчик послевоенный! акридик повысохший!). С безумной высоты его нововведенных погон я, сам обезумевший, увидел бесконечный поток бредущих куда-то пленных немцев. Была война. Был 1944 год. Они шли не спеша, поглядывая по сторонам, конвоируемые нашими. Их было много. Количество их было неисчислимо. Они бы, например, внезапно попадав, могли заполнить собой бесчисленные котлованы, воронки, ложбины и впадины тогдашнего изрытого войной города. Но они не падали, а мерно и настойчиво шли. Я ворочал головой из стороны в сторону – им не было конца. Мы стояли долго, пока не утомились. Потом подошли новые. Я отоспался, вернулся, а они все шли. Уже кончились наши конвойные, потом кончились обрамлявшие их по сторонам толпы любопытствующих. Они все шли. Через какое-то время я справлялся у некоторых, по делам забредавших в ту сторону. Рассказывали, что их видали и через неделю, и через месяц, и вроде бы через год. Говорят, что возникали проблемы с пересечением улицы, если кому надо было попасть из внутреннего города, окаймленного Садовым кольцом, во внешний. Потом мы съехали в другое место. Чем и как это все завершилось – не ведаю, поскольку не ведаю, как подобное вообще может завершиться хоть чем-то вразумительно-человеческим. Но завершилось же. Ведь все, даже самое немыслимое, завершается каким-то образом. Жаль только, что, как правило, без всякого нашего участия, присутствия и свидетельства. Так что приходится припоминать по вере, по некой везде присутствующей, независимо от нас и нашего реального наличия в месте происшествия, памяти.
А пересохшее русло Москва-реки, песчаные барханы, передвигающиеся вдоль проспектов и фасадов пустынных домов, – это потом. Это случилось, но потом. Поначалу потрескались все стены и крыши. У соседей трещина шла через потолок, откуда на них сыпались вещи проживавших вверху. В результате упала даже неудержавшаяся старая кошка. Мы приходили посмотреть, переговаривались и бегали возвращать им кошку.
Она была неведомой тогда породы – сиамская. Мы принимали ее за какого-то, почему-то африканского, вымершего зверя и не боялись только потому, что привыкли и знали ее по имени. А так-то, для посторонних, она, конечно же, была страшна и неведома. Звали ее, кстати, Иосифом. Забредая к верхним соседям, мы осторожно перешагивали через все расширявшуюся в их полу трещину, поглядывая на нижних, которые стояли часами с задранной кверху головой. Мы переговаривались:
– Ну как там? Ничего?
– Ничего, – отвечали они, – а как там у вас?
– Тоже ничего, – успокаивали мы их, – вроде бы не расширяется.
– Вчера тоже не расширялась, а вот под утро – сразу на двадцать сантиметров.
– Нет, сейчас вроде бы спокойно.
– Вы уж лучше не стойте с краю, а то неровен час… – беспокоились нижние.
Как раз тут потолок и рухнул. Ну, да тогда многое рухнуло. Хотя эти трещины – совсем другие трещины, возникшие совсем в другой раз и по совсем другой причине. А произошли они от страшного ашхабадского землетрясения. Рассказывали, что там, в Ашхабаде, почва разверзлась на километры, на десятки, сотни километров, поглотив разом все и вся. Что там произошло, рассказать-то уже некому – все исчезли, в буквальном смысле провалились сквозь землю. Когда ответственная правительственная комиссия приехала проверить и удостовериться, никого обнаружить она не смогла. Только дымился, урчал огромный многокилометровый провал. Оттуда вылетали языки пламени, клубы нестерпимо горячего душного пара, изредка же – камни да всякий бывший человечий скарб. Рассказывали, что однажды, к ужасу контрольной комиссии, оттуда вылетела черная человеческая голова и выкрикнула:
– Маранафа! – или что-то в этом роде.
Это произвело самое удручающее впечатление на комиссию, которая тут же покинула место катастрофы. Однако в ее окончательном отчете этот случай никак не упоминался. Да оно и понятно. А вы бы что, упомянули, что ли?
