– Точно. Я вам говорю, такого вот размера, – он снова воспроизводил размер фантастической черешни.
Да, выходит, что помню про Москву кое-что. Даже достоверное. Все-таки сила памяти одолевает беспамятство во всепобеждающем порыве жизни – победить неизвестно каким способом. Даже смертью самой.
Вспоминается, например, как совсем в другой раз Москва стремительно в одночасье зарастала мощными ползучими растеньями. Это происходило с неким потрескиванием и шипением, напоминая разгорание огня в хорошо сложенной старой печке двухэтажного особняка вальяжных, заваленных снегом Сокольников. Изо всех окон, дверей домов, учреждений, автобусов, замерших трамваев и троллейбусов, из вздыбившихся канализационных люков вываливались мощные, как корявые черви, корни и ветви. Их узловатые переплетения опутывали буквально все. У выходов метро вставали целые нагромождения мощных древесных жгутов и шанкров, уводящих в титанические глубины, в просветах между которыми виднелись какие-то высеченные на камнях гигантские головы и знаки. Кто-то или что-то там промелькивало, но не выходило, не показывалось наружу. Нечто, видимо, доисторическое. Но никто не пытался туда проникнуть. Да, собственно, некому было уже проникать. Жизнь, однако, не затухала, не исчезала полностью. В каком-то измененном метаморфизированном виде она продолжала существовать, хотя, на обыденный взгляд, и не могла быть признана за полноценно антропоморфную. Да ведь что он есть, наш недолгий, всего в какие-то там несколько тысяч лет, опыт антропоморфизма! Все бывает! Бывает и не такое. А будет и вовсе уж незнамо что. Первые примеры, так сказать, образцы уже кое-где промелькивают в больших городах продвинутых цивилизаций. Я не стану вам описывать подробно, поскольку все-таки не до конца уверен в достоверности виденного и пересказанного очевидцами. Все существует, просто я сомневаюсь в точности конкретных деталей, таких, как хоботы, металлорещущие клещи, парно-виртуальное существование, изоморфно-рядовые, протяженные в бесконечность линии квазиантропоморфного существования и пр. Это уже существует. Я знаю. Потому и пишу.
Конечно же, растительное буйство и безумство в результате заканчивалось. Завершалось обычной жизнью мало чего помнивших, озабоченных, спешащих по своим многочисленным делам москвичей.
Но проходило время, все повторялось снова. Вернее, случалось буквально наоборот. Все пересыхало. Трещины с сухим хлопающим звуком разрывали жесткие асфальтовые мостовые, выбрасывая наружу огромные пласты вскрывшейся жирной, впрочем моментально пересыхавшей, глинистой почвы. Провалы бежали, продолжаясь на стенах домов. Вдоль Садового кольца ветер нес жгучий песок, выжигавший глаза случайно оказавшемуся здесь наблюдателю. Попутно летели тучи некормленой саранчи. Она тут же набрасывалась на все более-менее напоминавшее биологически съедобное, уничтожая себе же на дальнейшую погибель. Сваливалась огромными некормлеными, поначалу чуть-чуть пошевеливающимися тучами в ложбины и выемки. Потом она уже больше не интересовала никого. С высокого Москворецкого моста было видно, как по высохшему руслу, завернувшись в какие-то халаты и чалмы, с трудом брели в неведомом направлении редкие группки людей. Откуда они пришли? Куда они направлялись? Что стояло перед их глазами? Какую память они несли в себе?
