Упомянутая же процессия шествовала совсем от другого конца улицы. Того, который упирался в далекие неведомые края, заселенные неведомыми людьми. Изредка с бабушкой за ручку я уходил с утра в длительное путешествие. Мы шли в те никак не названные края. Вернее, их изредка при нас именовали Никитскими воротами или Никитским бульваром. Но кто мог с достоверностью подтвердить, проверить, опровергнуть истинность или ложность этих имен? Мы шли, я с удивлением осторожно исподлобья разглядывал незнакомые мне лица. Вроде бы все было как у нас. Местные обитатели внешне весьма походили на наших соседей. Но внутренним чутьем я сразу же определял их чуждость. Постепенное приглядывание открывало мне под их якобы общечеловеческой внешностью детали ужаса и потусторонности. Они притворялись, старались казаться обычными. Но чутье тут же позволяло определять их по истинной сути и принадлежности. Что-то пустотное чувствовалось за ловко скроенной человекоподобной оболочкой. Я пытался объясниться с бабушкой, но она упорно молчала, не желая обсуждать эти опасные проблемы. Либо, притворяясь легкой и веселой, говорила:
– Ну что ты напридумывал. Люди как люди.
– Нет, нет! Они страшные, – настаивал я громко.
– Тише, тише! – останавливала она меня, тем самым выдавая собственный страх, боязнь быть услышанной, опознанной.
Я испуганно замолкал. По дороге мы проходили вовсе уж недобрый знак:
Бабушка, что это? – указывал я подбородком вверх.
– Идем, – отвечала она, на поднимая головы.
Там, на крыше одного из домов, на неимоверной высоте, что увидеть-томожно было, только запрокинув голову, почти улегшись на землю, огромный лев подминал под себя такого же непомерного орла с гигантскими раскинутыми крыльями и страшным клювом. Борьба происходила постоянно. Сколько раз мы ни миновали данное место, запрокидывая голову, я обнаруживал в ослепительной яркости и четкости это потустороннее видение. Я тут же опускал голову, крепче схватывал бабушку за руку и стремился прочь. Мы выходили на Никитский бульвар. Там многие люди, шедшие мерным шагом двумя рядами по бокам огромного надутого баллона, направлялись куда-то вдоль бульвара. Картина была обычная и несколько успокаивала.
– Что это? – спрашивал я тихим голосом.
– Заградительные аэростаты, – как само собой разумеющееся отвечала бабушка.
Это действительно были, как и объясняла бабушка, заградительные аэростаты. Немецкие летчики постоянно тревожили московских жителей, снижаясь почти на высоту 10–15 метров. Они буквально гонялись вдоль улиц за людьми, не оставляя их даже внутри маленьких тесных двориков. Адский хохот доносился из раскрытых кабин убийственных машин, слышались немецкие выкрики:
– Гут гемахт!
– Аллес гут!
– Форвартс унд нихт фергессен, майн либер руссише фройнд!
Иногда в азарте, в безумном своем хохоте они промахивались, врезаясь в дома. Самолеты вместе с домами разрушались прямо на глазах, разлетались на осколки, сгорая в высоченном столбе пламени. Но до последнего момента были слышны раскаты безумного иноязычного хохота. В некоторых случаях, не допуская их до подобного зверства и собственной ужасной погибели, в небо и поднимались вышеназванные аэростаты.
