До Москвы добежали уже только жалкие метры этих развалов. Но все-таки трещина шириной метра в три-четыре – тоже немалое неудобство, особенно в тесном городском быту. У нас в комнате резко качнулась в сторону и соскользнула на пол старенькая керосинка, на которой моя милая, ссутулившаяся, худенькая бабушка приготовляла для капризничавшего меня, не желавшего ничего есть, какую-то с трудом добытую мягкую, разваристую кашу. Пламя мгновенно охватило шелковый абажур над коварной керосинкой. И пошло, и пошло. Я, как завороженный, смотрел на разрастание внезапно возникшего ярко-праздничного прыгающего пламени. Ну, потом все было как обычно. Рассказывать о буйных московских пожарах мне не пристало. Их случалось столько, сколько доставало сил отстраиваться заново. Это понятно и логически оправдано – чтобы сгореть заново, это заново сгоревшее должно быть сначала заново отстроено после предыдущего сгорания. Ничего, пробушевав недели с две, поуничтожив все до пределов пригородной лесной полосы, поспешно в ожидании подступающего огня перекопанной подмосковными жителями и подоспевшими свежими войсковыми соединениями, огонь затих. По себе он оставил груды носимого по всей стране поднявшимися ветрами серого пепла. Ничего, и на этот раз отстроились заново. И не хуже прежнего. А в отдельных случаях – лучше даже.
Однако же, естественно, все не так. То есть все было так. Но если вспоминать по-другому – то, естественно, не так. Одним хмурым утром мы услышали низкие приближающиеся звуки траурной духовой музыки. Где-то играл похоронный оркестр. Стало не по себе, но любопытно неимоверно. Я выглянул в окно. По улице Спиридониевка шла небольшая толпа людей с замыкающим, по-звериному вздыхающим оркестром. Шла она совсем от другого конца Спиридониевской улицы. Не от того, который был обжит мной и моими друзьями в районе Патриарших прудов, в те времена бывших Пионерскими, пока снова, в соответствии с новым веянием возвращения всего старого, не стали старыми дремучими Патриаршими. Шла она и не от Садового кольца, столь памятного всякими достойными событиями – парадами, прогулками плененных немцев, демонстрациями. Помню, по нему же пробегала регулярная московская майская эстафета. Стоял удивительно жаркий май. Мы расположились вдоль Кольца, прикрываясь шапками, газетами, или просто щурились, истекая пoтом, на ослепительное, неумолимое солнце. В ногах ощущалась вялость. Мимо нас группами проносились молодые, изможденно-худые послевоенные недокормленные, но волевые, суровые бегуны и бегуньи. Вдруг на наших глазах у одного из них, самого длинного, как-то странно начали подергиваться, взлетать вверх острыми коленями, а потом просто подгибаться ноги. Толпа замерла, подалась головами и туловищами вперед, насколько позволяло железное ограждение и фигуры невозмутимых, не одолеваемых никакими стихиями милиционеров. Бегун сделал некое винтовое движение вокруг вертикальной оси своего удлиненного тела и стал оседать. Все ахнули. Он, вяло подогнув остаток ног, мягко опустился на обжигающий асфальт. Тут, словно испросив свыше и получив позволение, толпа принялась подобным же образом валиться направо и налево от неумолимого солнечного напора. Я еле умудрялся увертываться от тяжелых обмякших тел, валившихся на меня со всех сторон. Вскорости вдоль Садового кольца все было уложено недвижными, забывшимися людьми с прикрытыми глазами. По городу стало невозможно пройти от мягкого, легко проминавшегося даже под простым нажатием нетвердого детского пальчика, быстро растекающегося от жары, перепутывающегося и перетекающего друг в друга полужидкого человеческого мяса. Поднялся страшный, удушливый, нестерпимо сладкий трупный запах. Он буквально хватал людей за горло липкими лапами, укладывая на месте, рядом с растекавшимися. Редкие вырвавшиеся бежали с дикой скоростью прочь, за пределы городской черты, бродили там неприкаянные днями и ночами, боясь приблизиться к границам города. Но потом стеной надвинулись тучи, непомерной силы шторм, ломавший, валивший деревья, срывавший крыши с высотных зданий и обрушивавший их верхушки вниз на пустынные улицы, нашел на город. Безумные потоки дождя смыли, унесли в ближайшие и дальние реки, откуда все дальше утекло в моря и океаны. Еще долго жители удаленных, даже нам вовсе не ведомых континентов находили странные переплетения людских частей и органов. Тех, которых на длительном пути их посмертного путешествия не успевали употребить морские хищники и мясолюбивые монстры.
