Так вот, возвращаясь к процессии. Она двигалась от того страшного полусумеречного конца, как бы края небытия, в наше хорошо организованное для жизни освещенное место. И, естественно, кого они нам могли прислать оттуда? – мертвеца. Да, я увидел множество людей, несших, на манер уже описанного гигантского баллона-аэростата, посреди огромной, мрачной, одетой во все черное толпы гроб, окаймленный черно-красным. Толпа шла медленно и молча. Только вздыхал замыкавший шествие духовой оркестр. Умер Алексей Толстой. Ну, писатель известный. Во всяком случае, тогда. Многие знают его и сейчас. Так что писатель вполне знаменитый. Взрослые узнавали названное имя, вздыхали, делали серьезные лица, однако не выражавшие ничего экстраординарного. Смерть, она и есть смерть. Алексей Толстой – ну, Алексей Толстой. Смерть тогда была часта. Ой, как часта. Сейчас это трудно даже убедительно объяснить, а особенно показать, обрисовать в истинных масштабах ее тогдашней реальности и обыденности. Бывало, вымирали целые кварталы столицы от какой-либо заразы, легко переносимой ветром или глупыми, ничего не соображающими, не могущими что-либо предусмотреть, предугадать даже ближайшее свое будущее невинными зверьками. Особенно в этом, как, впрочем, всегда и во всем, усердствовали крысы. Правда, к ним, как выделяющимся среди других осознанным коварством поведения, могут быть предъявлены вполне конкретные претензии и обвинения. В Средние века достаточно отчетливо понимали эту проблему, предавая всяких подобных тварей за всякое подобное содеянное безжалостному государственному суду. То есть относились к ним гораздо более ответственно, как к равным. Ныне всякого рода либерализм вообще освободил многие страты населения и животного мира от любой ответственности, попустительствуя уж их полнейшему, на этот раз реальному впадению в тотальную бессознательность и, соответственно, безответственность. Будь моя власть, я бы вернулся к средневековой практике усматривания в мире гораздо большей взаимоповязанности и осмысленности, так сказать, прямого умысла.
Вымирали улицы, кварталы, районы. Эти места оцепляли многочисленными в ту пору войсками, пережидая, пока все вымрут до конца вместе с обитавшими там зверьками, чтобы не могли перенести болезнь на прочее невинное население. Ну, это как раз понятно. Иногда остававшихся не затронутыми проказой было в несколько раз меньше зараженных. Тогда почти все, поголовно оснащенные легким стрелковым оружием, пулеметами, даже тяжелым артиллерийским вооружением, стояли в окружении. Мы, пацаны, пытались проникнуть за ограждение, но всякий раз натыкались то на сурового ефрейтора, ветерана бельгийских или токийских сражений, то на молоденького, ничего не ведающего о причинах своего здесь местонахождения и долгого стояния солдатика, который балагурил с нами, однако же не пропускал – приказ.
