Москва, Адонай! полностью

(Сизиф уже давно перестал слушать Фридриха, он смотрел на залитый кровью вагон, его глаза затягивала ленивая, полусонная поволока, а ноздри горячило и жгло подступившим голодом: аппетит разыгрался так сильно, дал знать о себе так резко и непреклонно, что Сизиф даже заерзал от нетерпения).

Незнакомец. Глупость интеллектуала и сноба разве что более многогранна, скажем так, более насыщенна информацией, разными абстрактными категориями или видимостью, чем глупость обывателя, но это одно и тоже состояние, которое состоит не из живых, а из смертных дел, гниющих и заразных, как проказа… Глупость интеллектуала – это такая самонадеянная, пустопорожняя сука… а потому она, в силу лоска своего, всегда скрыта, а глупость быдла или забитого планктона дика и очевидна. Что самый занюханный Акакий Акакиевич, что самый признанный авторитет науки, политики или искусства – в этом смысле на одной чаше весов… И не стоит удивляться тому факту, что мы в одном вагоне. И я, и ты – мы части единого целого: мы одно и тоже. И каждый из нас в каком-то смысле топтался на месте всю жизнь.

(Мимо Сизифа в кровавом потоке проплывает мясистая нога с волосатой голенью и увесистой ступней… Сизиф косится на отрубленную ногу, следит за ней взглядом, внимательно, как кот: когда она оказалась совсем близко, вцепился в нее зубами, как в селедку, и начал теребить-теребить-теребить: схватил зубами эту гугенотскую свежатинку, схватил без помощи рук: клац-клац – и ампутированная набожными католиками нога оказалась во рту ловкого Сизифа. С хрустом чавкает и мурлычет, и все знай себе жрет с аппетитом ни в чем не повинное гугенотское мясо. Отрывает зубами бордовые волокна, сплевывает хрящички и вытаскивает жирными пальцами, застрявшую между зубов, совершенно невкусную кожу, покрытую жесткими волосами).

В эту минуту динамик над головой хрюкает и по вагону разносится злорадный мужской баритон:

– Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны.

Занавес

Сизиф и Фридрих вышли на остановке. Шагали мраком во мрак, как водомерки по черной беспросветной глади – где ни берегов, ни линии горизонта: одна непроницаемая пустошь.

– Послушай, немчура, ты меня все-таки надул, сволочь… Усатый жук. Ты же говорил, что с поезда ни-ни…?

– Так и есть…

– Тогда какого рожна мы в эту тмутаракань чапаем…?

– Не задавай глупых вопросов, голуба – это временная остановка. Ферштейн?

Сизиф раздраженно фыркнул: вяло, как престарелая кобыла.

Постепенно из тьмы начали проступать смутные очертания, которые с каждым шагом становились все более отчетливыми: от посмертной дымки отделились плоские прямоугольники куцых и покосившихся домишек с латанными-перелатанными крышами. Часть лачуг: перевязанные доски с приколоченными к ним листами ржавой жести, другие были сложены из шпал, часть из них черная от креозота. Крыши заменяли листы шифера и рубероида. Окна по большей части забиты пледами или картоном. Только в некоторых хижинах поблескивали стекла.

– Это Старый квартал. Видишь, вон бровастый и напыщенный мужик стоит?

Сизиф посмотрел на человека с лощеной, по-европейски приталенной бородкой и красивым перстнем на мизинце. Он стоял рядом с окровавленным пнем, в который был воткнут увесистый топор.

– …тот еще тип: Розенкранц Игнатьевич… Называет себя «Великим инквизитором».

– Почему?

– А поди спроси его, лешего, пес его знает, почему… дурак, наверное.

Сизиф уважительно помолчал, как бы взвесив что-то.

– Ну давай, Фридя, вещай в подробностях, что ли, ты же типа мой экскурсовод… ala Вергилий, так что сделай одолжение…

– Ой, да ладно, вот только не говори мне, что ты «Божественную комедию» читал?

– Было дело, еще до женитьбы и пятидневки, когда…