– Ой, все, заткнись лучше, опять ты со своей пятидневкой сраной… Смотри по сторонам лучше и под ноги… этот Великий инквизитор – вообще достаточно экстравагантный тип, он любит красные балахоны, массивные четки и все такое… По призванию всегда чувствовал тяготение к патриаршей митре или хотя бы к титулу папы Римского, но за неимением свободных вакансий, Розенкранц Игнатьевич подрабатывает здесь мясником – если там надо разделать говяжью тушу или рубануть голову какой-нибудь птице, а потом ощипать – Розенкранц в этом деле мастак. Особенно Великому инквизитору нравится рубать курицам головы – в процессе этого он всегда читает «Отче наш», так как чувствует значимость каждого подобного эпизода. Молитву он повторяет до тех пор, пока обезглавленная птица, убежавшая от своего палача, не перестает трепыхать крыльями и не оседает на землю с обескровленной покорностью…
Сизиф еще раз внимательно посмотрел на внушительного человека. Рядом с его домом блестели кровавые лужи с пучками липких перьев, а на стене висела овечья шкура и несколько тесаков для свежевания… на крыше стояла жердь со связками чеснока и лука. Пень с воткнутым топором все время кровоточил, пропитанный на все свои годовые кольца… Розенкранц Игнатьевич стоял подле и ждал, когда баба в голубом платке поймает и принесет курицу – сам он презирал любую суету, считая, что каждый человек должен действовать наверняка, исходя лишь из своего призвания, поэтому рубал головы курицам как конвейер, но лишь в тех случаях, когда жертв ему подавали, что называется, голой жопой кверху… Он чувствовал: его призвание именно в этом умении ставить финальную точку-вердикт. Минутами даже не сомневался в том, что является перстом Божьим – карающим и беспощадным, а уж кому-кому, но карающему персту негоже носится по подворотням за кудахтающими дурами. Розенкранц Игнатьевич воспринимал свою временную функцию мясника, как некий подготовительный этап-репетицию к более значимому духовному мероприятию.
Сизиф и Фридрих прошли дальше по улице, у следующего дома философ чуть сбавил темп.
– Вон сидит, видишь, на лавочке? Это летописец Боря… тот еще следопыт, интриган и сплетник. Следит за всеми обитателями поселения и подсчитывает, кто сколько раз перекрестится, кто – сколько поклонов положит – у него даже особая таблица имеется, где лидеры помечаются восклицательными знаками, а самых пассивных христиан он метит всякой пакостью и неприличными кляксами… Летописец Боря очень гордился своей картотекой – на каждого из поселенцев у него имеется свое личное дело и определенный компроматик: кто, кого ущипнул за причинное место, кто, за кем подглядывал в женской бане или опять нажрался до совершенно телячьего состояния, накуролесил там или к едрене фене расшиб на буйную голову кому-нибудь окна… Самых отпетых летописец Боря тайно предает анафеме. Вот и сейчас опять сидит, строчит что-то, сукин сын.
Увидев философа, Боря только бегло ему кивнул, а на незнакомом Сизифе задержал свои подозрительные глазки, после чего сделал какие-то пометки в блокноте, как бы поставив на седовласом мужике с дырочками от шила определенную зарубку: так смотрит на свежий труп гробовщик, когда берет с него мерку.
Следующим по дороге попался очень разрумяненный контингент в сапогах разного цвета: лохматый и покарябанный, как отелившаяся проститутка разбитного характера.
– А это Петруша-пятидесятник – веселый человек… ну и не дурак выпить, понятно. Хорошую шутку тоже любит, все как полагается… Петруша один из тех, кого неоднократно тайно предавал анафеме летописец Боря – за то, что тот, сукин сын, как-то раз налил спящему Боре в трусы огуречного рассолу и четырежды ударил селедочным хвостом по физиономии. С тех самых пор Петруша-пятидесятник, каким-то неведомым образом узнавший о том, что отлучен «шельмой Борькой» от церкви, не может спокойно пройти мимо его забора – вечно у Петруши чешутся руки и пятидесятник нет-нет да покажет Борьке в заборную щель какое-нибудь свое причинное место или по крайней мере швырнет в окно куском кошачьего дерьма… Видишь, рожа опять мятая? И сапоги разные напялил… снова с перепою. И идет в сторону Борьки – хочет подложить летописцу очередную щуку…
Тут Сизиф поймал на себе пытливый взгляд какого-то доходяги, который сидел у колодца и ел собачью ногу.
– Фридя, а это что за недоумок? Что за хмырь там?
Парень с ревностным энтузиазмом точил зубами костлявую лапу загулявшего пса и инфантильно болтал башмаками, настороженно изучая Сизифа отстраненным взглядом: казалось, узкогрудый доходяга боится, что тот в свою очередь отнимет его собачье лакомство.
– Его зовут «онанист Андрюша»… этот щуплый задрот, между прочим, один из бессменных лидеров, по летописи Бориса.
– Как так, что за дичь?
