Пришло сильное чувство голода, но Громов подавил его – перетерпел несколько часов, а дальше оно просто рассеялось.
Постепенно на холсте вырисовывались очертания рассвета на берегу кроваво-красной реки. Мазки становились все более размашистыми, истеричными…
Марк не знал сколько он работал – несколько раз возникал соблазн посмотреть на часы, которые висели над кухонным столом, но он пересиливал себя и продолжал писать. Когда ноги ослабели, сел на стул, опустил холст ниже – было неудобно, но художник больше не мог стоять на ногах. Босые ступни затекли, глаза слипались. Поймал себя на том, что пальцы рук слишком нетвердо держат кисть, а сознание время от времени выключается. Проковылял на кухню, вылакал литр клюквенного морса, съел половину нарезного батона и завалился в постель, даже не приняв душ. За окном было светло.
Проснулся, посмотрел на залитое ночным небом окно, покосился на измазанную синим маслом подушку. Кожу на лице болезненно стянуло, щеки и лоб горели – видимо, началось раздражение; в голове промелькнула мысль, что сегодня утром, наверное, уже пора выходить на работу. Громов презрительно глянул на телефон с отсоединенным аккумулятором, потянулся до хруста, нащупал босыми ногами тапочки и подошел к холсту… Единственное, что ему по-настоящему грозило – это оказаться на улице из-за неуплаты за съемное жилье, но он решил в крайнем случае договориться со своей бывшей кафедрой, чтобы ему разрешили поселиться в общежитии при академии, но все это потом, после, не сейчас… Вновь запах краски и растворителя. Скрежет мастихина и ласкающие движения кисти.
Уволившись из ресторана четыре недели назад, рассчитал – накопленных ста тысяч хватит на три месяца: шестьдесят с лишним придется отдать за аренду квартиры, остальное уйдет на масляные краски, холсты, питание и разные бытовые мелочи…
Бьет по холсту уверенной, как игла швейной машинки, кистью… Глаза совершенно слиплись. Во рту пересохло. С трудом заставил себя помыть кисть, осушил графин с водой и открыл холодильник. Стеклянные полки были завалены педантично сложенными стопочками грязной посуды – сначала она хранилась только на верхней полке, а еда – на нижней, но со временем аккуратно вложенные одна в другую тарелки заполнили все пространство холодильника, а художник перешел на консервы. Громов все никак не мог избавиться от привычки открывать дверцу холодильника, хотя прекрасно знал, что ничего съестного там нет уже дней восемь.
Снова вернулся к холсту. Мысленно подбирал нужные цвета. Виски сдавило. В глазах – песок.
Заполз на кровать, не снимая заляпанной краской одежды.
Дернулся было встать, но без сил повалился назад и вжался в подушку.
Проснулся после полудня, проковылял к ванной. Перешагнул через разбросанную на полу одежду и грязные кастрюли, не поместившиеся в холодильник. Умыл сонное лицо. Вернулся к работе, почесывая взлохмаченную голову. Некоторое время смотрел, будто принюхивался, потом взял молоток и хладнокровно ударил по холсту, пробив в нем дыру. Холст лопнул – расщерился барабанной мембраной. Мольберт упал плашмя. Громов откинул разорванную работу в угол комнаты, достал из шкафа новый загрунтованный холст, поднял мольберт…
В ушах зазвенело. Во рту горчило, потолок проседал – стал гибким и пружинистым, стены начали пульсировать. Громов невольно следил за пульсацией окружившего его бетона:
Потом стал нарастать шум дыхания – гулкий, как в акваланге. Марк слышал свои громкие вдохи и выдохи, постепенно они отдалились, перетекли вовне – сделались чужими.
Спотыкающийся Марк доковылял до кровати и повалился в грязное, пропотелое белье, измазанное краской. Через несколько часов проснулся от шума мастихина. Открыл глаза и посмотрел в ту сторону, откуда доносился звук: увидел у мольберта самого себя – с воспаленным лицом и взлохмаченными волосами – двойник впился в картину, истерично чиркал по ней, как будто пытался выбить из холста искры и разжечь пламя.
Громов поднялся с постели и встал рядом. Начал помогать. Чувствовал идущий от двойника запах своего пота. Почему-то страшнее всего было стоять сзади и смотреть в свой затылок, поэтому Марк старался быть просто сбоку. Четыре руки переплетались, время от времени сливаясь в одно. Иногда Марк поднимал глаза на свое лицо, смотрел на взмокший лоб, на волосатые ноздри и щетинистые скулы…
