Москва, Адонай! полностью

Под дверьми короткие лохматые пальцы… скребутся, грызут и дергают ручку. Куражатся, хохочут. Пальцы не могут войти… На подоконнике опять эта обнаженная девица с черными глазами. Машет рукой, просит открыть стену. Смеется, хотя я чувствую: все они напуганы моим жаром-светом, они боятся того, что я сумею сбыться, спасти свою душу, бросив ее в порыве самосожжения ради своих работ, а значит и ради других людей… Я сильнее смерти и пустоты – они чувствуют это, потому и трепещут, мешают мне. Из розетки лезут щупальца. Зеленая, слизкая мразь – глянцевитая чернота хищно блестит, сползает по стене. Сжался в углу. Действительно не может дотянуться или просто дразнит? Касается уха, сваливается на плечо и снова назад, оставляя вязкий сопливый след… Проползли в щель. Заняли гостиную и кухню, давят на последнюю дверь… Алчное чавканье и семенящий топоток. Уставился в мой затылок. Чувствую его взгляд, не могу оглянуться…

Потолок и стены исчезли. Дом растворился. Рассеялся. Город потух. Опал требухой. Пустота объяла. Страх и трепет.

Арина часто вспоминала ту ночь, когда это случилось в первый раз. После четырех месяцев работы соблазнительные суммы стали привычны, а один очень влиятельный и чтимый в кабаре гость – Евгений Эдуардович, крупный ресторатор, владелец сети московских заведений – выкупил у управляющей смену Арины, потому что хотел пообщаться с ней без помех, дав втрое больше, чем обычно кабаре получает за «увольнение на ночь». Евгений Эдуардович задернул плотные шторы своей vip-комнаты и усадил Арину рядом с собой.

Девушка сжимала кулаки и долго отказывалась от шампанского, со стороны казалось, что она собирается драться. Чуть ли не сходу выпалила, что не продается – просто временно работает здесь официанткой, дабы немного подзаработать, потом скрестила руки на груди и сжалась в углу, как загнанный зверек. К удивлению Арины, ресторатор ни на чем не настаивал, не позволял себе даже намеков. Только дружелюбно улыбался и разводил руки, мол, все знаю, вижу, ни на что не претендую.

«Выпьем?»

Убедилась, что бизнесмен даже не пытается к ней прикоснуться, а только расспрашивает о жизни и планах на будущее – в конце концов несколько расслабилась, взяла в руку изящное флюте с шампанским. Обаятельный натиск, хмельная искорка, язык развязался: Оренбург, студенчество, тяжелые годы неустроенности и безденежья после переезда, родители. На второй бутылке – детские воспоминания и одиночество.

Захмелевший Евгений Эдуардович был обходительным, даже галантным, но самое главное – умел красиво говорить. Умудрился деликатнейшим образом предложить пятьсот тысяч так, что это не выглядело подачкой и попыткой купить Арину – больше походило на маленький подарок или очень большой букет цветов. Калинина отказалась, но не так твердо, как сама от себя ожидала. Не сразу обратила внимание на его руку на спине под майкой, потом почувствовала на груди крепкую ладонь – Евгений Эдуардович бережно ее гладил, смотрел страстно, пристально. Его желание заражало, обволакивало, звало…

Больше всего почему-то запомнился волосатый живот со шрамом от аппендицита и красная шторка с золоченой бахромой, в которую потом уткнул ее лицом. После секса некоторое время лежала на полу рядом с диваном. Сжимала в руке липкий комок салфетки. Пустые бокалы-блики на круглом стеклянном столике, мятая пачка сигарет в пепельнице, мобильный телефон, зажигалка. Толстый кошелек придавил стол кирпичом.