Орловский сидел рядом и смотрел на сосредоточенную Лику в расстегнутой замшевой ветровке, на хорошо знакомую ямочку под носом, покрытую белым, почти незримым пушком, на стройные ноги, обтянутые клетчатыми брюками и высокими оранжевыми сапогами.
Несмотря на то, что женщина была полностью поглощена дорогой, по неопытности приподнимаясь над рулем к самому потолку, чтобы лучше разглядеть, где кончается граница ее капота, а где начинается задний бампер другой машины, Орловский все-таки чувствовал: Лику смущает его пристальный взгляд и близкое присутствие.
– Арсюш, ты слово сдержал? В рот ни капли? – не поворачивая к нему лица.
Актер улыбнулся:
– Чист, как лимонад «Тархун». Моей кровью вино в воду можно превращать. Завтра бокал выпью и склеюсь сразу, – весело прищурил глаза.
После ответа Арсения сосредоточенный на дороге взгляд женщины затеплился лаской: Лика очень любила, когда он улыбался так искренно и легко, как сейчас, то есть без лицедейства – в эти минуты «он пах ребенком», его глаза становились особенными, широко раскрытыми и мягкими. Сейчас она не видела его глаз, но безошибочно определяла, как и во время разговоров по мобильному, что в данную минуту они именно такие – улыбка всегда слышна и осязаема даже для тех, кто лишен зрения.
– Я в тебе не сомневалась… и анализы чудные, – выглядывала на дорогу поверх большого серебряного кольца с изумрудом: левая рука с кольцом – лежала на руле, а правая – время от времени касалась рычага коробки передач.
Арсений отогнул рукав, чтобы открыть циферблат часов, бросил на стрелку сонный взгляд:
– Сколько нам ехать?
Автомобиль остановился на светофоре, Лика повернулась к Орловскому:
– Часа два, так что можешь вздремнуть…
Актер ухмыльнулся и в очередной раз щелкнул пальцем по солнцезащитному козырьку с маленькой пластиковой иконкой Христа, чтобы захлопнуть его. Козырек постоянно сползал вниз, раскрываясь на кочках, так что дешевая иконка неотступно попадалась на глаза.
– Боишься, что дорогу запомню, а потом потащусь искать?
Лика встряхнула волосами:
– Нет, не боюсь. Мы же в левую гостиницу едем, – на секунду отвлеклась от дороги и заглянула в глаза, – а тебе не все равно? Мы же договаривались, что никаких вопросов?
Арсений насмешливо качнул головой, но промолчал, просто повернулся к окну. Через несколько минут задремал, откинув затылок на спинку сиденья. Время от времени женщина посматривала на его свежевыбритый подбородок с глубокой впадинкой, на налитую кровью мочку уха и взъерошенные волосы, по которым так сильно хотелось провести рукой – Лика помнила, что самое чувствительное место Орловского – затылок. Когда они жили вместе, часто скребла пальцами и гладила его голову, ощущая всем телом, как Арсений сначала сильно вздрагивает, будто накаляется, а потом теряет опору и проваливается в сон. Любила так успокаивать запальчивого балагура и крикуна, каким он был раньше – сейчас Лика думала о том, что им все-таки помешало.
Долгое время она была влюбчивой, часто обжигаясь поверхностными, но очень порывистыми чувствами, но со временем поняла, что любила не столько своих избранников, сколько саму любовь – она любила любить, а уж объект для этого монологического таинства всегда находился сам. Серьезной помехой во всем этом интимном действе – была собственная сексуальность. На Лику обрушивали слишком много внимания, которое мешало, мусорило в ее жизни и осложняло выбор. При том, что в младших классах она считалась страшненькой, но к семнадцати годам девичья красота стремительно созрела и распахнулась. Когда Лика на первом курсе впервые осознала свою власть – эта власть ударила в голову, ожесточила, но Арсений стал первым, кто не только прорвался через ее заслоны и получил доступ к телу, он стал тем, кого она по-настоящему полюбила – уже не любовью к любви, а любовью к мужчине.
Машина сбавила скорость. Орловский проснулся от ласкового прикосновения к плечу:
– Арсюш, подъезжаем…
Актер открыл глаза: кирпичные трубы, почерневшие стекла, ржавые двери. Серые горбатые десятиэтажки.
– Просыпаясь, ты такой трогательный… когда жили вместе, я любила вставать раньше и наблюдать за тобой спящим.
Орловскому было приятно слышать это, но он намеренно проигнорировал ностальгическую нежность – с напускной сонливостью посмотрел вокруг себя, потирая глаза и зевая шире, чем этого хотел в действительности:
– Ну и родину вы присмотрели для малыша… На худой конец я мог к ним мотнуться или они его в рабоче-крестьянских традициях хотят воспитывать? Колючая проволока, ржавые гаражи, блевотина на теплотрассах: дешево и сердито.
Лика мягко шлепнула актера по коленке:
– Перестань, она же не здесь рожать будет, какая разница, где зачать… Ты вот сам знаешь, где это было у твоих родителей?
Арсений хрустнул костяшками пальцев и потянулся:
