Москва еврейская полностью

В 1846 г. в Москве на 253 мужчины (в число которых не входит временное население Глебовского подворья) приходилось 60 женщин^[376]. В Петербурге в 1843 г. приходилось на 414 мужчин 158 женщин^[377]. Впоследствии, когда вне черты оседлости выросло целое поколение так называемых «солдатских детей», вступление в брак этим самым значительно облегчилось, хотя для этого брачное совершеннолетие девушки порою низводилось до 13–14-летнего возраста.

Жены играли немаловажную роль в экономической жизни солдата, так как их деятельность выходила далеко за пределы семьи. Рядом с исполнением своих обязанностей в домашней сфере они являлись помощницами своих мужей на деловом поприще. В большинстве случаев цель брака была отчасти экономическая: жена превращалась в торговку и носила свое тягло столь же безропотно, как ее муж. Еврейские солдатки играли, говорят, не второстепенную роль на толкучих рынках, так что им даже приписывают развитие в столицах торговли старым платьем^[378].

Так как связь солдата с казармой, а вместе с тем и обязанности службы прекращались окончательно лишь по выходе в чистую отставку, то жена являлась единственной представительницей материальных интересов семьи в тех случаях, когда муж призывался к отбыванию той или другой казенной повинности. Но, полезная в экономической сфере, она не вносила в семью того облагораживающего элемента, которого недоставало у ее мужа и в котором так нуждалось солдатское сословие. Принадлежа в большинстве случаев к нечистым испарениям «черты», эти женщины оказывались очень невнимательными и плохими матерями. Черствый материализм брал верх над всеми остальными мотивами жизни.

Нарождавшееся у подобных родителей поколение было обречено на темное существование и только подтверждало собою закон наследственности. Домашняя сфера налагала на детей тот отпечаток грубости, который не так легко уничтожается от соприкосновения с окружающим миром и порою изглаживается лишь в следующем поколении. Впрочем, и благоприобретенные духовные качества не были лучше родовых.

Если в черте оседлости каждый отец, как бы беден и прост он ни был, желал видеть в своем сыне будущего ученого, и этот идеал был для него выше всех благ земных; если в черте оседлости каждый мальчик 4–5 лет обязательно посещал уже школу, на 10-м году порою состоял уже членом одной из многочисленных школьных корпораций («хевре»), а на 14-м году представлял уже некоторую духовную величину — то вне черты оседлости духовное влияние школы было слишком ничтожно, а сфера всяких идеалов была одинаково чужда как «отцам», так и «детям». Влияние школы, или, иначе говоря, влияние меламеда-солдата, продолжалось ровно столько времени, сколько потребно для того, чтобы научиться чтению еврейских молитв. Да и вообще во внутренних губерниях России не было той сети хедеров, ешиботов и других низших и высших школ, которые, при всех своих коренных недостатках, тем не менее служили в черте оседлости противовесом исключительности, которой могло быть проникнуто влияние семьи на детей. О влиянии русской школы не может быть и речи: в царствование Николая I русская грамотность вообще была слабо развита не только среди евреев, но и среди коренного населения. Окружающая нееврейская среда, с которой необходимо сталкивалось молодое поколение николаевских солдат, к сожалению, ассимилировала нравы и привычки евреев лишь в том смысле, что приблизила их к типу дореформенного русского простонародья. В результате получилась та смесь еврейских и русских черт, которая до сих пор характеризует солдатских детей и внуков, выросших во внутренних губерниях. Даже еврейский жаргон — этот живой памятник скитания среди народов — и тот не замедлил приноровиться к местным условиям и превратился в устах солдатского населения в ту же странную смесь еврейского с русским.

Какие права законодательство признавало за еврейскими солдатскими детьми, родившимися и выросшими вне черты оседлости? Единственное преимущество солдат перед «вольными» — право жительства во внутренних губерниях вместе с логически вытекающим отсюда правом свободного выбора занятий — это преимущество не переходило на детей.

В царствование Николая I сыновья военнослужащих евреев могли оставаться вне черты оседлости лишь под условием, если они будут включены в число военных кантонистов; дочери же имели право оставаться при родителях до совершеннолетия, по наступлении которого они обязаны были избрать себе оседлость в «черте»^[379].

Таким образом, сыновья должны были с малолетства платить личною повинностью за право пребывания в местах оседлости родителей и разделяли в дальнейшей своей жизни описанную уже выше судьбу отцов. Дочери должны были спешить с выходом замуж за солдата для того, чтобы роковое совершеннолетие не лишило их возможности жить поближе к родительскому дому.

Но солдатские дети имели и свои привилегии: пока отец служил, члены семьи получали из казарм особые порции каши; когда же отец помирал, детям выдавались «сиротские деньги».