Да еще тебе, брату моему великому князю, слово то: Ширин Бигишов сын Утеш, мой брата твоего царев холоп, карач, был перед тобою согрешил, и ты его велел поимати. А согрешенье-де его не смертное; а хотя бы и так согрешил, отчего ему умереть?
И тебе, меня деля брата своего, его пригоже пожаловати: будет ему там непригоже у тебя быти, а здеся ему у нас хотя и непригоже будет быти на болшом месте, ино наше жалованье ему иное будет, а улусы у него люди 5; а сын мой Бахтыяр-мырза в головах и иные мырзы нам о нем бьют челом, чтобы яз его у тебя просил, и ты моего прошенья инако не учинишь, молвят, почтив его, в мое холопство пошлешь.
И ты бы се мое, брата своего царя, прошенье принял: как сего ярлыка слово до тебя дойдет, пожаловав, из поиманья взяв, да к себе бы еси приведчи, его дрежал; а которой к тебе наш посол приедет с твоим боярином с Васильем, и ты б его с тем послом к нам отпустил918.
Речь идет о крымском карачи-беке из клана Ширин Утеше бин Бегите, который находился в Московском государстве в «поиманье» (заключении); возможно, над ним нависла угроза смертной казни[203]. Его статус в Крыму был чрезвычайно высок: принадлежность к главнейшему в то время клану племенной знати Ширин, его положение в структуре этой знати — карачи-бек (он находился в Крыму «на болшом месте») делали заботу о его судьбе уделом высшей политической элиты ханства — ширинского мирзы Бахтияра бин Довлетека, многих других мирз. Хан вопрошал, держа в уме свое положение в позднезолотоордынской иерархии (более высокое по сравнению с великим князем): «А хотя бы и так согрешил, отчего ему умереть?» — упрашивая московского правителя отпустить князя в Крым, где его ждали пять улусов. Не исключено, что в дальнейшем так оно и произошло (документы по этому поводу хранят молчание).
Даже агрессивные действия со стороны представителей вышестоящей стороны могли прощаться нижестоящей стороной. Причиной тому была иерархичность отношений.
Отпуск Москвой крымской знати происходил постоянно: калга султан Ахмед бин Менгли-Гирей писал Михаилу Тучкову в 1515 г.:
Да слышал (приехав нам сказал Чюра-толмач), что деи брат мои князь великий, которые наши люди попали его людем в руки, всех тех пожаловал, к нам послал. И царю то, да и нам, велми за честь стало920.
Москва проявляла недвусмысленную осведомленность о самых разных нюансах татарской политики на всем позднезолотоордынском пространстве. То, насколько хорошо она знала татарский политический мир изнутри, иногда просто поражает своей детальностью. К примеру, в материалах несостоявшегося посольства от Ивана III к хану Менгли-Гирею бин Хаджи-Гирею от февраля 1503 г. великий князь предлагал такие советы крымскому хану по поводу потенциальной ситуации, при которой большеордынский хан Шейх-Ахмед бин Ахмед со своим братьями и военными силами союзных ему на тот момент ногаев начнет кочевать на крымской стороне Волги, и Менгли-Гирей будет вынужден их «пасти» (т. е. держать от них перманентную оборону, и не сможет вследствие этого выдвинуться в поход на Литву, о чем просила Москва):
…и ты, господине, пошли которого своего сына на Литовскую землю, да и с ним князей своих урочных, которых пригож; да тех, господине, ординских людей всех пошли с ним, что еси их с Ордою (Большой Ордой. — Б. Р.) взял; и хоти ведь, господине, Шиг-Ахмет царь на тебя и пойдет, ино, гоподине, от тех людей от ординских тебе коромолы тогды не чаяти. А что тамо возмут в Литовской земле, ино им повадно, и они от тебя не отстанут921.
