Москва и татарский мир полностью

Для неверия в «дружбу» татарских «коллег» в целом и самого Ахмеда в частности у великого князя были веские и постоянные доказательства — к примеру, еще в 1509 г. Ахмед, в числе других крымских вельмож, «силу учинили… боярину Костянтину Заболотцкому», московскому послу в Крыму²⁸⁶. Чуть позже, перед смертью хана Менгли-Гирея, Ахмед приходил на «украинные места» великого князя, причем его людей «побили», но сам он «в малых людех утек»²⁸⁷.

Уже во времена «дружбы» с великим князем, в 1517 г., после смерти в Крыму московского посла Ивана Мамонова Ахмед «взял с Иванова двора силою аргамак сер; а Иван тот аргамак купил на великого князя имя (выделено мной. — Б. Р.), дали на нем в Кафе сто и тритцать рублев (сумма немалая. — Б. Р.). Да того же дни царевич Ахмат посылал в Иваново стадо коней смотрити, да взял из Иванова стада Ивановых коней конь да мерин»²⁸⁸. Причем, что интересно, с татарской точки зрения Ахмед не совершал ничего противоправного — как он сам заявил заменявшему посла Мите Иванову по поводу последнего случая с лошадьми, «наша пошлина Иванов живот (имущество. — Б. Р.) пересмотрити и запечатати… а мне взяти своя пошлина кумартка».^289.

Другое дело, что Москва не хотела особо вдаваться в нюансы татарских традиций налогообложения, видимо, считая, что к этому времени (начало XѴI в.) она уже не является холопом ордынского (т. е. в это время — крымского) хана, соответственно, не является «субъектом права» татарского мира, и не должна ничего платить, рассматривая подобные ситуации как чистый грабеж. Татарская же сторона продолжала традиционно воспринимать московского князя как своего «холопа» (употребляя данный термин по отношению к великому князю в переписке с польским королем, но никогда напрямую в переписке с Москвой²⁹⁰[83]), обязанного ей данью[84]. Здесь мы наблюдаем традиционный конфликт политических культур переходного периода, когда Москву уже не устраивали трибутарные отношения ордынского прошлого и она начинает претендовать на равные роли с татарами, но пока не решается открыто заявить об этом, постепенно накапливая военную мощь, а татарская сторона все еще и фактически, и «юридически» (т. е. в рамках традиций, восходящих к завоеванию Бату русских княжеств в 1237–1241 гг.) занимает вышестоящие позиции сюзерена.

Ахмед «дружил» с московским князем, чтобы тот поддержал его в борьбе с ханом. Москва неспроста не особо доверяла Ахмеду — он явно вел свою политическую игру, видимо, рассматривая московского великого князя только как тактического временного союзника, как в свое время его отец Менгли-Гирей рассматривал Ивана III. Вскоре калга помирился с ханом — правда, ненадолго²⁹¹. Ахмед пытался выстраивать отношения и с османским султаном, пытаясь играть против брата. В начале 1519 г. Ахмед отправил в султанат своего сына Геммета за военной помощью против хана²⁹². Видимо, калга рассчитывал свергнуть брата с помощью янычар и завладеть ханским троном²⁹³.

При этом сам Ахмед, судя по всему, был трезвым политиком и рассматривал в числе прочих и ситуацию, когда все его далеко идущие планы терпят полное фиаско. Видимо, чтобы подготовить «тылы» для такого случая, уже к 1515 г. он стал рассматривать возможность своего переезда в Московское государство. Посольская речь к султану от 1515 г. содержит некоторые подробности его просьб в Москву:

Как видим, Ахмед традиционно для этого периода собирался выезжать «частью орды» — с достаточным количеством своих людей. Ему было обещано право свободного отъезда из Москвы в случае его желания.

К 1517 г. Ахмед уже явно довел свои мысли о переезде до московского посла в Крыму: