Идет на тобя (Василия III. — Б. Р.) крымской царь да казаньской, и яз-деи неволею иду, царь меня послал турской, а отдал мне вотчину мою да 2 града придал мне свои. Иду яз, а тебе дружу325.
Последняя фраза, на мой взгляд, весьма колоритно характеризует саму суть позднезолотоордынско-московских связей: да, «дружу», но «иду» (войною): пожгу города, уведу в плен население; но при этом — я «друг и брат», или «сын», как удобнее.
Характерно, что ногаи называли Ислам-Гирея в своей переписке с Москвой более приближенно к политическим реалиям: «и твой (
15 августа Ислам выжег рязанские посады[90], но, узнав о выступлении великого князя, предпочел 18 августа повернуть назад. За ним была выслана погоня, переправившаяся через Оку, однако с основными силами Ислама она так и не встретилась, только потрепав крымские арьергарды[91]. Своеобразный «сын и друг» великого князя бежал «быстрее лани», по едкому выражению советского историка327.
Финал Ислама был печален: он был убит летом 1537 г. беклербеком («князем») из клана Мангыт Баки бин Хасаном бин Мансуром бин Тимуром328.
В переписке Москвы с Литвой от 1536–1537 гг. есть московская характеристика Ислама: «человек шаток и нестоятелен»329.
Как мы можем видеть из примера взаимоотношений с Ислам-Гиреем бин Мухаммед-Гиреем, опять-таки Москва заманивает к себе политических «тяжеловесов». Сын правившего хана Мухаммед-Гирея, сам правивший в важнейших позднезолотоордынских юртах — Крыму и Астрахани (хотя и непродолжительное время), хан мог быть очень полезным Москве в политических играх с Крымским и Астраханским ханствами. Такому человеку Москве не жалко было обещать «место» в своей земле. Однако в данном конкретном случае приглашение не было реализовано.
Как к такого рода предложениям относились сами участвовавшие в процессе стороны? Видимо, каждая старалась использовать другую, не особо заботясь о выполнении договоренностей, при удобном случае просто «забывая» о них. Единственный нюанс — Москва, как пока еще более слабое звено в московско-позднезолотоордынском тандеме, опасалась откровенно нарушать свои обязательства перед татарской элитой; ордынцы же не особо заботились об этом, видимо, воспринимая свою роль в этих связях как роль сюзеренов (по происхождению), временно оказавшихся в затруднительном положении. С их точки зрения, в таком положении не грешно было обратиться за помощью и к правителю «русского улуса», покоренного когда-то их предком Бату (о чем они никогда не забывали). Когда же ситуация менялась в их пользу, зачастую они дезавуировали озвученные обязательства и поступали так, как им удобнее, не заботясь о психологической экологии своего поведения330[92]. Поступки, имеющие в своей основе мотивацию силой, есть норма для политики — как для современной, так и — особенно — для политики ХѴ-ХѴІ вв.
Характерно, что после кардинального изменения политических конфигураций позднезолотоордынского мира, вызванных московским завоеванием Казани и Астрахани в середине XѴI в., и неудачного опыта с выездом Мурад-Гирея бин Мухаммед-Гирея II[93], высшие лица Крымского ханства более не воспринимали Москву как место для «опочива». В начале 1591 г. на прямой вопрос Москвы, куда в случае смещения его с престола Портой побежит крымский хан Гази-Гирей II, «к турскому или к московскому», крымский представитель в Москве раздраженно отвечал, что, естественно, «к турскому»332. Это неудивительно — Крым и Москва после событий 1552 и 1556 гг. стали уже не «заклятыми друзьями», как в первой половине XѴI в., но откровенно злейшими врагами.
Несмотря на то что в книге рассматривается роль Москвы в позднезолотоордынских отношениях («Москва и татарский мир»), а не наоборот, я намеренно поставил Большую Орду и Крымское ханство в названии параграфа на первое место. Исходя из поведения даже не самых удачливых игроков, представлявших эти государства, в их контактах с Москвой, можно сделать вывод о том, что время доминирования Орды, в ее тогдашних (Большая Орда и Крым) реинкарнациях, еще не прошло. Именно татарская сторона в это время являлась превосходящей как в плане политического статуса, так и в плане военной мощи. Зачастую ее представители сами являлись инициаторами в вопросах потенциального переезда в Москву, именно они, видимо, в немалой степени определяли и условия, на которых они согласны выезжать в «русский улус». И именно благодаря их воле и желаниям очень часто эти выезды так и оставались только нереализованной возможностью.
