По отношению к Джучидам, уже эмигрировавшим в Московское государство или собирающимся сделать это, Москва также иногда употребляла эти термины, однако никогда в переписке непосредственно с ними. Она могла себе позволить сделать это, общаясь опять-таки с третьими сторонами, не столь трепетно заинтересованными в выяснении чужих статусов. В заявлении османскому послу в 1514 г. Василий III для описания пребывания Абд ал-Латифа в Московском государстве использовал термин «служить» («а нам служит»)529. Исходя из этого известия, можно сделать вывод, что Василий позиционировал Абд ал-Латифа как находящегося у него на службе, хотя ему и не хватило смелости заявить об этом в шерти Абд ал-Латифа 1508 г.
В 1492 г. Менгли-Гирей писал Ивану III, заявляя, что он (хан) слышал, что Иван обещал юрт Джучидскому султану Мухаммед-Шейху бин Мустафе (Мамишек) при условии, что «на мое (
Важным моментом является то, что в прямой корреспонденции между великими князьями и Джучидами-эмигрантами (либо потенциальными иммигрантами) термин «служба» длительное время старательно избегался. Отношения «службы», несомненно, подразумевают однозначное подчинение слуги господину. По-видимому, эти «служебные» отношения принимались сторонами только тогда, когда обе стороны осознавали явное неравенство в своем статусе относительно друг друга. Судя по всему, осознание такого неравенства в отношениях между великими князьями и Джучидами не возникало ранее середины XѴI в.
На мой взгляд, дипломатическая переписка с татарским миром отражает политические реалии того времени (до середины XѴI в.) в отношениях Москвы с Джучидами (сотрудничество, взаимное использование, иногда фактическая служба Джучидов, формально не заявляемая); в контактах же с третьими сторонами Москва выдавала желаемое за действительное (безусловная служба татар Москве), существенно опережая время. Проще говоря, Москва не решалась подтасовывать факты в этом вопросе, контактируя с позднезолотоордынскими государствами, так как тут же получила бы резкую обратную связь не только словом, но, возможно, и делом (этого не стоило исключать со стороны Крыма). Третьи же стороны не были жизненно заинтересованы в ранжировании положения Москвы и татарских государств относительно друг друга и потому спокойно смотрели на приукрашивания и откровенную ложь со стороны официальных лиц Посольского приказа и его прототипов, только изредка сетуя на эти диссонансы, переписываясь непосредственно с татарским миром532.
Из-за неудобности термина «служба» должна была быть изобретена альтернатива «служебным» отношениям. Необходимость в ней возникала тогда, когда татарин высокого ранга находился на подвластной великому князю территории Московского государства, но они не мыслили себя как неравноправных партнеров. В этой ситуации консенсусом могло быть установление отношений «послушания». В таком случае один из двух партнеров соглашался «подчиняться» другому, особенно в военных предприятиях. В отличие от «службы», здесь не присутствовал оттенок явного понижения статуса одного партнера по отношению к другому, выраженный, например, в фразе «прямой слуга» или акте коленопреклонения533.
Если шерть Абд ал-Латифа Василию III 1508 г. характерна для отношений между Джучидами-эмигрантами и великими князьями в целом, то можно признать, что отношения «послушания» в них явно присутствовали. В многочисленной документации, сопровождавшей переговоры и непосредственное принятие данной шерти, ни разу не указана «служба» Абд ал-Латифа; ни разу он не преклонил колен перед великим князем, ни разу не назвал себя «прямым слугой» московского правителя или как-либо по-иному явно признал свое приниженное положение перед последним. Однако он обещал следующее:
…и быти мне Абды Летифу царю послушну во всем тебе великому князю Василью Ивановичю всеа Русии534.
Данные слова явно контрастируют с клятвами того же времени, приносившимися знатными московскими боярами и другими приближенными ко двору людьми, в которых они смиренно выказывают свою верную службу великим князьям535.
