После того как московскими юртами стали и Казань, и Астрахань, особой необходимости в Касимовском ханстве, которое использовалось в том числе и для того, чтобы предъявлять претензии на наследие Саина, уже не было. Стала практически ненужной его функция как буферной фронтирной зоны на восточных окраинах Московского государства. Поэтому, видимо, московское руководство решило свести его статус до уровня «внутренних московских юртов», таких как Кашира, Серпухов, Звенигород и других, которыми оно распоряжалось абсолютно свободно, по своему усмотрению. Владея такими важными позднезолотоордынскими государствами, как Казань и Астрахань, Москва могла позволить себе посадить в Мещере представителей недружественного на тот момент государства, так как ценность Касимова резко снизилась после событий середины XѴI в. Однако Крым сам отказался от московского предложения.
В этом контексте Москва нашла другой способ использовать Касимов как средство для повышения своего собственного статуса в стремительно меняющемся позднезолотоордынском мире.
На должность касимовского владельца был назначен султан Саин-Булат, сына султана Бекбулата, осевшего в Московском государстве около 1560 г. Как заметил в своем исследовании В. В. Вельяминов-Зернов, после назначения в Касимов титул этого султана («царевича») поднялся до титула «хана» («царя»). Это весьма показательно, так как правление в Мещере до этого момента само по себе не давало права на «царский» («ханский») титул[139]. Никто из тех, кто до назначения в Касимов не правил в каком-либо традиционном ханстве за пределами Московского государства (то есть в Крыму, Казани, Астрахани, Большой Орде), не имел титула «хана» («царя»); они так и оставались «султанами» («царевичами»). Саин-Булат же получил титул «царя» («хана») только по факту правления в Касимове553. Почему это произошло и о чем свидетельствует данный факт?
До взятия татарских ханств в середине XѴI в. Москва не могла себе позволить самой назначать ханов даже в полунезависимом татарском владении, каковым являлось Касимовское ханство. У нее попросту не было на это правовых полномочий. Хотя не исключено, что в татарском мире наименование правителя Касимова, до занятия этого трона не правившего ни в одном из независимых татарских ханств, и звучало как «хан»554[140], московские источники всегда именовали таковых только «царевичами» («султанами»), подчеркивая «неполноценность» юрта в Мещере, находящегося в вассальной зависимости от Москвы. В противном случае получалось бы, что правители более низкого ранга (Москва) облачают инсигниями власти правителей формально более высокого ранга (татарское ханство — Касимов). Это означало бы самовозведение московской династии на принципиально более высокий уровень — действие, на которое у Москвы до определенного момента не хватало легитимации.
Московские официальные лица долго не решались возвысить статус династии Рюриковичей-Даниловичей посредством позволения себе самой «творить» ханов из султанов.
Такая легитимация появилась после военных захватов Казани и Астрахани. Как я уже отмечал, в Степи считалось, что харизмой обладал тот, кто одерживал победу в военных сражениях. Назначение Саин-Булата в Касимов было первым после того, как Иван IѴ принял титул «царя» в 1547 г. и первым после завоевания Казани и Астрахани. Как царь Московии и хан Казани и Астрахани, Иван IѴ теперь мог легитимно осуществлять свое право на назначение зависимого хана в пределах своего государства555 — титул «царь» позволял это. С точки зрения некоторых представителей татарской элиты и, главное, со своей собственной, Иван IѴ стал старшим государем по отношению к татарским правителям Заволжья и Сибири, овладев территориями полноценных джучидских юртов. С 1567 г. назначение ханов в Мещеру продолжалось до 1614 г.556, и таким же образом московские правители намеревались поступить с Астраханью и поступили с Сибирью.
Однако до того, как рассмотреть случаи Астрахани и Сибири как апофеоза института «московских юртов», необходимо разобраться, какое положение в системе этих «мест» и внешней политике занимал такой город, как Романов. Его положение достаточно сильно отличалось как от случая Касимова, так и от «внутренних московских юртов». Неудивительно, что как «татарский» город он проявился только после событий середины XѴI в.
