Алёна большой психолог и специализируется по психологии мужчин. Это у нее наследственное. Ее мамаша и бабка, правда, неудачливые психологши. Мамаша — тучная драматургша — потеряла в процессе жизни Алёниного отца. То же случилось ранее с бабкой. До прихода португальца в семью три женских поколения Басиловых жили совместно. Бабка Алёны — двоюродная сестра знаменитых девушек Коган. Одна из сестер осталась в истории под именем Лили Брик, вторая — Эльза Триоле. Каждая отхватила, и уже не выпустила никогда из когтей, по крупному деятелю искусств. Маяковский и Арагон — вот это мужчины! Алёна, может быть, следуя примеру теток, решила отхватить и себе поэта покрупнее, но в подругах поэта долго не удержалась. Гадкий пионер Лёнечка Губанов оказался поэтом куда более тяжелого сорта, чем послушные Маяковский и Арагон. Он изрядно помучил Алёну. Однако племянница роковых сестер преуспела в отравлении его сердца ядом. Ни одна женщина после Алёны не удержалась в жизни Губанова, ни одна не сумела затмить ее. Очевидно, несмотря на скептическое отношение автора к бледнолицей женщине в кожаных штанах, что-то в ней было, в племяннице роковых сестер. Если мы сами не подвластны чарам данной женщины, читатель, то, пожимая плечами, мы с недоумением думаем, глядя на нее: и что наш приятель в ней находил — ну, баба и баба!
— А может быть, именно тот факт, что Алёна была племянницей исторических женщин, более всего привлек молодого гения? — предположил вдруг, гадко улыбаясь, автор.
Пришагав с метро «Кировская» в Уланский, он застает Революционера дома. Революционер сидит за столом.
— Опять прокламация? Обращение к народу?
— Отвез?
— Так точно, товарищ командующий. Пакет доставлен и вручен в собственные руки некоего Саши. В коридоре был замечен мною сам профессор Бо́рис Файнберг, собеседовавший с парой иностранцев. Горячо обсуждалась, среди прочих, проблема распределения чечевичной похлебки.
— Чего? Что ты мелешь? Какой похлебки? — Революционер разворачивается к нему вместе со стулом.
— Выражение заимствовано мною из лексикона «Комсомольской правды» и «Литературной газеты», а они заимствовали у Библии. «Чечевичную похлебку» можно употреблять вместо «тридцати сребреников». Солженицын, к примеру, продался Западу за чечевичную похлебку… Я имею в виду, что я присутствовал при дележке сертификатов.
Революционер мрачнеет.
— Это хуево. Я много раз говорил Файнбергу: «Не берите вы американских подарков, когда-нибудь это выйдет всем нам, движению, боком!» Часто неизвестно даже, кем они посланы. Одно дело использовать Запад в наших целях, использовать западную прессу для предания огласке преступлений Софьи Васильевны, другое дело — сертификаты. Мы не умираем с голоду… Я, поверь мне, поэт, никогда не взял себе ни единого сертификатного рубля. Если кагэбэшники пронюхают, они такое раздуют…
— А кто такой мистер Штайн, Володя?
— Говорят, что американский миллионер. Владелец сети универмагов. Меценат. Заеб ему в голову ударил помогать демократическому движению в СССР. Насколько я понимаю, он ни одного живого русского в глаза не видел.
— «Дают — бери, бьют — беги» — знаешь пословицу?
— Народная мудрость, бля. Народная беспринципность в ней видна. Если кагэбэшники пронюхают, они нам связь с иностранной разведкой пришьют, и будут правы. Деньги — субстанция грязная.
— Но вот ты сам на что живешь, Революционер? Насколько я знаю, ты не работаешь уже… сколько лет?
— Хуево живу. Друзья подкармливают. Иждивенцем живу. Признаю. Но моей вины в этом нет. Меня с моей судимостью никуда, бля, на работу не берут. С моей статьей кому же охота на себя ответственность брать, какому директору?
— Что ж они тебя за тунеядство не привлекают?
— А тебя почему, поэт, не привлекают?
— Как они могут меня привлечь? Привлекают по месту жительства. А я, бывает, каждые пару месяцев место жительства меняю.
— Ну вот. Получается, что оба мы живем вне закона. — Революционер решает, что настало время для цигарки, и достает кисет. Пальцы у него желтые от табака и грубые, ногти сбиты, как будто он каждый день забивает гвозди и промахивается, под ногтями траурные каемки. Рабочие руки. Пусть Революционер и не работает.
— Не понравились они мне. Твои приятели. Обыкновенные какие-то.
— Романтик ты. Ты ожидал увидеть красавцев с горящими глазами, а к тебе вышел косоглазый Борис Файнберг с брюшком и в домашних тапочках…
— Ничего подобного. Не в этом дело. Не подумай, что я тебе комплимент делаю, но ты, например, как-то честнее, что ли, чем они…
— Спасибо, но о них ты зря плохо думаешь. Профессор хороший человек. Ты знаешь, от какой карьеры он отказался! Он был блестящим ученым.
