Он пережил это «вступление войск», если пользоваться словарем Раисы Федоровны, и «вторжение», следуя словарю «Голоса Америки»[12], повинуясь силовым линиям, общему магнитному полю окружающей его среды. А среда восприняла его как крушение, как последний сигнал конца эпохи. Как последнее звено в цепи «смещение Хрущева, суд над Синявским и Даниэлем, вторжение в Чехословакию». Конец. Глупые люди заговорили о «возрождении сталинизма», о том, что опять начнут сажать массами. По мнению автора, возродить что-либо в истории невозможно. И тем паче возродить такое уникальное явление, как сталинизм: для этого был бы нужен как минимум еще один Сталин — вождь с характером Иосифа Виссарионовича и повторение исторических условий хотя бы 1951 года. Почему 1951-го? Последние два года жизни сам Сталин уже не был способен на «сталинизм». Исторический климат, каким бы неизменным он ни казался страстным юношам, истерически вопящим о тиранах, крови и мщении, непрерывно меняется.
23 августа, в день освобождения Харькова от немецко-фашистских захватчиков, пьяный Эд Лимонов бродил по площади Дзержинского вместе с Толиком Мелеховым и провоцировал. Провокатор, вопреки сегодняшнему скептицизму автора, искренне переживал «вступление войск» как личную трагедию. Кипела шумная, залившая площадь всю, народная стихия. Окраинные жители на электричках и автобусах явились на гулянье и подвыпившие и возбужденные толпились вокруг нескольких эстрад с массовиками-затейниками. Массовики выводили к толпе грудастых героев войны, и те, позванивая медалями, коряво повествовали юношеству о войне и освобождении города. Пьяный поэт, качаясь и повисая на Мелехове, кричал вдруг: «Слава доблестной Советской армии, занявшей маленькую Чехословакию!» Народ, обычно улавливающий лишь первую часть фразы, как правило, нестройно аплодировал и вопил: «Ура!» Его принимали за комсомольского активиста. В обычае было запускать таких активистов в толпу, чтобы они выкрикивали лозунги из толпы. Дабы народное гулянье выглядело активным. Мелехов, перепуганный, и даже взмокший от страха, тряс приятеля, шепча: «Молчи, Эд, мудак, повяжут!» — и пытался вытащить поэта с площади. Поэт не хотел уходить и, стесняясь своей трусости, двусмысленности лозунга, все же вновь и вновь выкрикивал его, сложив ладони рупором. «Ой, мудак! Ну ты и мудак, Эд!» — стонал Толик и угрожал бросить его в толпе.
— Что ты кричал? — протиснулся вдруг к ним человек в сером костюме, с физиономией спортсмена.
— Слава Советской армии, занявшей Чехословакию! — сказал Мелехов и сдавил локоть приятеля изо всех сил. — Вы что, против лозунга?
— А, это!.. — угрожающе протянул «спортсмен». — Твой друг пьян. Уведи своего друга подобру-поздорову, а то докричится до пяти лет.
Толик с помощью знакомых ребят, появившихся, к счастью, из парка, силой вывел поэта с площади на Сумскую.
А двадцать первого утром отец и сын едва не подрались. Отец назвал его предателем народа и мудаком. Отец сказал, что, если бы он знал, каким станет его сын, он бы потребовал, чтобы мать сделала аборт, или же (и этим он очень удивил сына) отрезал бы себе член! Отец сказал, что, если сын будет слушать «Голос Америки»[13] в его присутствии, он выбросит проклятый ящик с балкона. «Проклятый ящик», сверхмощный и со специально растянутыми короткими волнами, отец собрал сам. Вообразите себе меру его гнева, если он угрожал сбрасыванием шедевра, сделанного его же руками. Впрочем, уже через несколько дней, вне сомнения, опасаясь за мозги своего юношества, Советы опять стали глушить западные станции, вещающие на русском языке (глушение существовало при Сталине и было отменено при Хрущеве). Так что Эд не слушал больше «Голос Америки»[14]. Вскоре он и вовсе сбежал обратно в Москву, где у них с Анной Моисеевной не было ни радио, ни приемника, ни проигрывателя. Только швейная машина «Полтава» — копия немецкого «Зингера». (Великолепная машина, кстати сказать, даже шинели прошивала.)
Возвратившись в Москву и узнав, что пятеро сумасшедших, и среди них два поэта — Наталья Горбаневская и Вадик Делоне, — демонстрировали на Красной площади против вторжения, Эд осудил их. Не за сам протест, но за истеричную форму протеста.
— Самосады хуевы! — сказал он Анне Моисеевне. — Ну теперь будут сидеть. Разве ж улицу переходят на красный свет, а, Анна? Ясно же, что грузовиком пизданет. А войска из Чехословакии не выведут оттого, что красивый Вадик и некрасивая Наташа потоптались полминуты с лозунгами на Красной площади…
— Это ты от зависти говоришь, Эд, — сказала Анна.
— Чему ж тут завидовать, дура!
— Славе! Ты же хочешь славы!
— Но не такой. Слава «жертвы» меня не устраивает. Как в рассказе Чехова, прославился, потому что попал под лошадь. В газетах пропечатали… И вообще, эти самые ебаные чехи наших партизан в 1919 году пачками в Сибири расстреливали. Про Чехословацкий корпус помнишь, историю изучала?
