— Португали такой бедни, потому что Салазар, и еще мой страна почти не Европ, как арабский стран, как Сицили еще, может бить.
Поэт думает, что вот сидит рядом с ним живой участник студенческого бунта в Париже, друг самого Кон-Бендита, а советские люди (несколько рабочих «Метростроя» в грязных резиновых сапогах, десяток школьников, пара старух в пальто и платках, невзирая на май месяц) и не догадываются, каких важных людей несет под землей вагон. Однако Антошка никому не известен, он не Кон-Бендит. Если бы он, Эд, оказался в мае прошлого года в Париже, он бы сделался там лидером. Он уже убедился, что имеет определенное влияние на ребят. Ребята его слушают, считают серьезным парнем, хотя и со странностями. Антошка же с его португальскими страстями часто бывает смешон. И даже то, что Алёна подобрала его, говорит не в его пользу. Может быть, на заре СМОГа, в 1964-м, Алёна и была свеженькой девочкой, сейчас она тяжелозадая циничная баба в кожаных штанах в обтяжку. Она спит днем, а ночами бродит в компании португальца и черного пуделя по московским свалкам, выискивая антиквариат. Она утверждает (и в этом ее безоговорочно поддерживает Саша Морозов), что московские свалки скрывают антикварные сокровища, безжалостно выбрасываемые глупыми советскими людьми. Антошка без ума от Алёны. Как можно быть без ума от циничной еврейской женщины в кожаных штанах, у которой кожа от ночного образа жизни приобрела цвет картофельных ростков или же тех белесых организмов, какие спелеологи обнаруживают в пещерах, лишенных света? Дурак Антошка, сказано, южный человек, только бабы его интересуют, посему он не стал никем в Париже 1968 года. Быть так близко к истории и не суметь втиснуться в нее?! Э-эх! Простофиля! Он, Эд, стал бы лидером… Поэт косится на носатый профиль португальца, дернувшийся вдруг вместе с вагоном. Поезд останавливается. Станция «Фрунзенская».
— События в Париже остались опереттой, потому что не оказалось среди вас крепкого человека, способного превратить говорильню в трагедию.
— Что есть «говорильню»?
— Место, где много говорят. Что-то вроде ассамблеи, собрания, где ораторы сменяют друг друга. Употребляется в отрицательном смысле.
— Да-да, это был «говорильню». Я хочу записать.
Португалец вынимает записную книжку.
— Хороший слово.
— Сколько людей погибло в вашей революции, Антон?
— О, я не знаю, совсем мало. Один, может, два. Случайно, прожектиль… граната лакриможэн.
— Какая граната?
— Лакриможэн. Слезный граната. Полиция была перепуганный. Не хотел стрелять. Боялся.
— Нужно было спровоцировать полицию, как в революциях полагается. Устроить засаду. Поставить в чердачном окне пулемет или забросать их гранатами. Угрохать десяток-другой полицейских, и они бы озлились, уже стрелять не боялись бы. Как минимум произошли бы серьезные столкновения. Может быть, даже гражданская война началась бы.
— Ты очень кровавый, Лимоноф. Полиция тоже имеет семья. Ты совсем крайний гошист.
— Ничего я не гошист… Кстати говоря, что это значит?
— Леви. Ты крайне леви.
— Революция — дело серьезное. Без крови она не совершается. Историю изучал, Антонио? Без крови реформы совершают.
— Ви рюсски — ви сумасшедши. Альёна сумасшедшьи. Лионька совсем фу, комплетно сумасшедши. Он говорит много гадости об Алёна. Я должен его бить когда-нибудь, как ты думаешь?
— Попробуй. Не уверен, что это легко будет сделать, хотя ты и на голову выше его.
— Если он будеть много пиздьеть, я буду его очень бить! — Зрачки португальца сердито прошлись по глазам. — Ой, мой пересадка! Пока!
Португалец выбегает из вагона. Станция «Парк культуры».
Алёна говорит, что Антошка трус. Что никогда он не решится побить Лёньку. «Южная кровь… Что вы хотите, ребята… Пылкость невозможная на несколько минут, а при размышлении — трусость и спад энергии…»
