Так он впервые употребил и стал употреблять впредь аргументы отца. Стесняясь этого, так как считал, что против отца полагается бунтовать. Именно тогда он написал стихотворение «В прошлый праздник…», в котором были строки, слова отца, окрик, предлагающий ему перестать выпендриваться, стать как все и занять место в роду:
На что поэт отвечает, что он герой, да.
Судя по этим и другим стихам того времени, он находился тогда в процессе борьбы за свою индивидуальность. Зубами и когтями он дрался за нее против семьи, коллектива, против нации и страны. Он никому не хотел подчиняться, даже мнениям контркультуры. Сам попытавшийся (пусть и глупейшим образом, и трусливо) демонстрировать против вторжения, он, видите, раздражен был демонстрацией других. И раздражен искренне. В довершение всего, обожая историю, он знал, что невозможно ждать от истории справедливости. Что применять к ней моральные критерии глупо. История сплошь и рядом бывает несправедлива. Чехословакии не повезло, только и всего.
В последний момент водитель уже прошуршал в плохой микрофон, что — внимание, двери закрываются, — в вагон прыгает Антошка.
— Лимоно́ф! Я тебя рад видеть!
— И я тебя.
Антошка хотя и надрочился говорить по-русски с Алёной, все же неправильно употребляет интонации. «Я рад тебя видеть» он произнес не восклицательно, но описательно.
— Как делья, Лимоноф?
— Делья как сажа белья. Ты что делал в этой части загорода?
— Посещал друзьеф из Лумумба.
— Ну и как, хорошо посетил?
— Очень хорошо посетил. Много новостеф узнал. Про друзьеф из Франс, из мой Португали…
— Во Франс не собираешься? И чего ты вообще тут торчишь? Люди мечтают вырваться из Союза, а он в Союз приехал, как сумасшедший.
— Ты же знаешь мой истуар, Лимоноф… В Португали меня тюрьма подождет.
— Не подождет, а ожидает. Или можно сказать — поджидает.
— Хорошо… поджидает меня тюрьма.
— Но почему ты во Францию не свалишь? Там-то тебя тюрьма не подождет. Ты же из португальской армии дезертировал, а не из французской.
— Я очень боюсь ехать во Франс. Вдруг Франс отдаст меня в Португали? Что тогда? Я не хочу в тюрьма.
— Но ты ведь жил во Франции пару лет после того, как дезертировал из армии? И никто тебя не выдавал в Португалию.
— Правильно. Жил. И учился там в Пари. Но полиция меня режистрэ, как это по-русски?
— Зарегистрировала. За что же они тебя? Ты что, банк ограбил или пришил кого?
— Но, но, никакой преступления. Я только был зарежистрэ, потому что дружил с Кон-Бендит и бил с ним в комитет. Ты, наверное, знаешь этот собитий? Революсьен дэ мая…
— Ни хуя себе! Так ты, выходит, участвовал в революции 1968 года в Париже. И приятелем самого Кон-Бендита был! Алёна никогда об этом не упоминала…
— Для Алёна это ничего. Революсьен, нон-революсьен. Она пьет свой кафэ, не спит ночь, ругается с маман и бабушка и говорит по телефон о своей Лёньке. Все время Лёнька и что он опять сделал. Надоело!
Португалец ревнует Алёну к Губанову. Хотя бурная любовь Алёны с лидером самого-самого молодежного движения давно закончилась, мелкие ручейки, струйки и капли чувств все же иногда затекают в старую квартиру на углу Садового кольца и улицы Чехова. Вытравить Лёньку из равнодушно-скептического сердца Алёны способен только супер-Лёнька. Такой супер-Лёнька в жизни экс-поэтессы не появился. Широкоротый, высокий, носатый, похожий на актера Мастроянни, дезертир из африканской армии Салазара, личность, без сомнения, экзотическая. Именно поэтому Алёна его и адаптировала. Но для племянницы супердам Лили Брик и Эльзы Триоле — что такое наивный португальский юноша? На один зуб. Алёна смеется над Антонио, помыкает им и доводит его до бешенства, рассказывая ему о Лёньке.
Глаза Антонио, как две нефтяные лужицы, плещутся под мощными бровями. Красавец.
— Расскажи мне о мае прошлого года в Париже, Антошка? Что было?
— А нечего говорить. Ничего не было. Водевиль, оперетт…
— У нас газеты писали, что все очень серьезно. Мы думали, будет революция.
— Ты не знаешь француз, Эдуар. Француз любит говорить политик. Говорить, говорить, манифэстэ и опять много говорить, ходить с красный бант или гвоздика, кричать… Но когда он достаточно говорит, француз едет на ваканс… Улица пустой и баррикад пустой…
— Однако пару раз они не разошлись, и улица не осталась пустой. В 1789-м, например!
— Это било давно, Эдуар. Европейски человек совсем дрюгой теперь. Как это ви говорите: жирны? Толсты… Он хочет вуатюр[15] и хорошо кушать в ресторан.
— Ты же нам с Алейниковым рассказывал, какая Португалия бедная страна, или не ты?
