Обнаружилось, что мэтр подавил его. Читал он не очень хорошо. Несмотря на то что пара художников Пивоваровых (он и она), сам Кабаков и несколько неизвестных ему гостей слушали его с увлечением (насколько можно было судить по их лицам), он остался недоволен своим исполнением. Он прочел штук шесть стихотворений и остановился, ожидая, что его попросят продолжать. Его ждало разочарование, так как слушатели радостно сплелись тотчас в клубок, размазавшийся по мастерской, каковой уже мгновения спустя невозможно было рассечь, даже если бы он и начал читать. Разумеется, дело было не в его стихах. Собравшиеся, люди светские (естественно, светские по-московски), желали общаться, обмениваться новостями, выпить и пофлиртовать. Отвернув к сидящим задницу в испачканных краской дешевых советских джинсах, пробирался к его краю стола эстонец. Сел тяжело и основательно, шумно задышал рядом. Наклонился низко, голова ушла между коленей, рассматривал свои босые ступни. Поднял одну ногу, положил ее, колено углом, и, вглядевшись в голую ступню еще ближе сквозь массивные очки (одно очко расколото, а переносица заклеена клейкой лентой), примерился… Опустил на ступню щепоть пальцев, сложенную в копье, и, порывшись в ступне (белый прибалтийский куриный пух окружал лодыжку), извлек из нее занозу.
— Во черт, какая огромная, бревно! — Он показал поэту действительно крупных размеров щепку. — Слушай, стихи хороший. Очень мне нравился. Как картинки твои стихи. На мои картинки похож. Учитывай, что я не люблю стихи также. Ты еще будешь читать или только драматург будет песни петь?
— Буду, наверное. Опять после его песен. А почему «драматург»?
— А кто же он? «Вас вызывает Таймыр» и другие советские произведения создал. Теперь антисоветский произведения пишет. Нормално. Что ты хочешь…
— Обидно им, репрессированным, все же. Лагерь не могут забыть. А песни неплохие…
— Хэ-хэ, ты путал его с каким-то другим. Драматург не сидел в лагерь. Он всегда был драматург и актер и ебатель баб.
— Я думал…
— Я тоже думал. Нормално. Песни такие, что думаешь — человек двадцать пять лет получаль. Но нет. И один день он не сидель. Я — сидель. Много лет. Больше десять лет. Одиннадцать лет сидель.
— Вы…
— Я недостоин «вы». Ты мне «ты» говори.
— Ты… Тебе сколько же лет?
— Мне сорок и еще плюс. Я в войне участвовал, но с той сторона. Я эсэсовец был. Фашист.
Эстонец захохотал и налил себе красного вина в чей-то стакан.
— Ты хочешь?
— Да.
— Прозит! — сказал эстонец, и они выпили.
Стесняясь, экс-харьковчанин не спросил, что такое «Прозит», он обалдел от того факта, что сидит с эсэсовцем. «Генка бы Гончаренко охуел!» — сказал он себе, но, рассердившись на себя за то, что постоянно сравнивает себя с прошлым, он прогнал образ Генки Гончаренко, раскрывшего рот от охуения. Ему захотелось расспросить соседа поподробнее. Но как спросить? Ты был в эсэс? Вы служили в эсэс? Слово «служил» показалось ему чрезвычайно глупым в применении к такой организации, как войска СС.
— Ты служил в эсэс! Ну, и как было?
Сосед повернулся к нему всем крепким, квадратным туловищем, сбросил движением головы очки, и они упали к нему в руку. Захохотал, как показалось поэту, каким-то смолистым, цвета желтого янтаря, прибалтийским хохотом. «Эди́! — сказал он, упирая на „и“. — Уверьяю тебя, ничего интересного! Много грязи, много шума, довольно много мертвых мужчин, дурной запах, корочье говорья, никакого удовольствия. Я бил мобилизован в 1944-м, когда германец посчитал все северный родственный народы — голландцы, датчане, эстонцы, латыши и скандинавы — годным для СС. До 1944 года только чистый ариец имел такой большую честь. Но это так много говориться, звучит страшно и романтично, на самом деле мы били большая толпа подростков и пожилой человек, учителья, музикант, кто хочешь, с оружием. Меня взяли из института, где я учился живопись. Прогулка в несколько месяцев. За этот прогулка я заплатил позжье одиннадцать лет жизни. Чьерт! Сколько время потерьял! Ты хочешь потом смотреть картинки в моей мастерской?»
