— Красиво у него тут, — сказала Анна откуда-то из тьмы, потому что он опять закрыл глаза. — Открыл мне двери, голый, ноги в крови, и говорит: «Боярыня! Вы пришли! Я вас много лет жду!» Как в пьесе… — Голос Анны Моисеевны из тьмы звучал увлеченно и романтически. «Боярыня» ей безусловно нравилось. — На улице метель, — продолжала Анна Моисеевна. — Все снегоочистительные машины работают и все дворники, но толку-то что, он валит с большей скоростью, чем они его убирают… На Сретенском бульваре белым-бело… — На некоторое время тьма обеззвучилась, затем опять включился поясняющий тьму голос Анны Моисеевны. — …Настоящий сюрреализм! Это тебе не Миша Басов с его лосями и зародышами, стянутыми пуповинами. Здорово, да, Эд! Адмирал с бабочкой… Почему так много яиц… яйцо на кровати, яйцо, летящее в небе над горизонтом. Эд, ты помнишь женские губы Ман Рэя над горизонтом? Эд! — Не получив ответа, Анна, было слышно, топоча сапогами, переместилась в мастерской. — Все точно так, как Брусиловский рассказывал… Башни как в Таллине. Ты был в Таллине, Эд? Брусиловский говорил, что Юло выбрал именно этот чердак, потому что он напоминает ему Таллин… А чем они покрыты, эти башни? Свинцом или оловом? Ты разбираешься в металлах, а, Эд?..
Он подумал, что, конечно же, Анна позвонила Кабакову, и тот сказал ей, что сожитель удалился вместе с Юло Соостером, оставив в кабаковской мастерской пальто и тетрадку со стихами. Анна могла бы позвонить к Соостеру в мастерскую, у него, как и у Кабакова, был телефон, но она предпочла явиться лично, дабы удовлетворить свое безграничное любопытство. Ее интересовал становящийся все более известным благодаря мультфильмам и публикациям рисунков в журнале «Знание — сила» сюрреалист. Также, может быть, она желала устроить Эду скандал, обнаружив его лежащим в постели с девушками. Лучше бы с двумя. Или она желала увидеть Эда с сигарой, девушка голая сидит у него на коленях? Во всяком случае, Анна принарядилась, выходя в свет. Еще вчера у нее не было никакой шубы. Голубой капор она напяливала лишь в исключительных случаях. Голубой мохеровый капор подходил к глазам Анны Моисеевны, и она его берегла.
После этого случая он стал напиваться с Соостером пару раз в месяц. Эстонец соответствовал «имиджу» (спасибо, Алла Зайцева!) западного человека, созданному русским человеком. Он пил запланированно аккуратно, не выходя за пределы мастерской, напиваясь до бессознания, чтобы затем точно так же запланированно предаться работе. У Соостера, оказалось, была семья — жена и дети, и была Любовница (именно с большой буквы!) — большая рыжая Верка, чужая жена. Однако жизнь эстонца вовсе не была запутанной. Каждую пятницу вечером он аккуратно запирал мастерскую, отправляясь на уик-энд в семью. И каждый понедельник утром он аккуратно возвращался. Отпирал мастерскую и принимался за работу. «Даже если американские атомные бомбы будут падать на Союз Советских, можно будет увидеть Юло аккуратно запирающим дверь мастерской в пятницу», — уверял Кабаков. И кому же было знать Юло, если не Кабакову. До возвышения на чердак «Феникса» он несколько лет делил с эстонцем полуподвальную сырую дыру.
Они напивались, но разговаривали мало. И Эд чувствовал себя очень в своей тарелке. Они пили почти исключительно болгарское или венгерское сухое вино, но очень много вина. Садились друг против друга за необъятных размеров плоскость, служившую Соостеру рабочим столом, и пили. Ровно, спокойно, улыбчиво, сопровождая сеанс восклицаниями «Прозит!» или «Будем!». Иногда Юло готовил баранье мясо в камине. В виде шашлыков или в виде куска бараньего мяса. Один раз Эд попробовал разбавить пьянство Анной, уж очень она напрашивалась и ревниво причитала, что Эд любит развлекаться без нее, что доля бедной еврейской женщины, сидящей одной в Казарменном в ледяной (что вовсе не соответствовало истине) комнате, тяжела. Анна не вклинилась третьей в их мужскую компанию, они даже не напились в тот вечер, и, хотя Соостер ничего ему не сказал, в следующий раз он пришел один. И Анна не напрашивалась больше.
