Как-то Юло взял его на обед к любовнице Верке и ее мужу, сыну советского поэта, погибшего в тридцатые годы в суматохе борьбы за власть. Вечер был блестяще организован. У всех была своя задача. Юло принес огромного копченого угря. Муж Верки приготовил вкуснейшие котлеты, котлеты, оказывается, были его специальностью. Здоровенная рыжая лошадь Верка расхаживала среди мужчин в красном платье. Юло намазал волосы каким-то составом, и они были гладко зачесаны назад. Очки скрепляла новая лента, белая рубашка без галстука и обширный пиджак делали эстонца похожим на принарядившегося в праздник деревенского плотника. Морщинистый и маленький Веркин муж (когда он стал разливать водку по бокалам, Эд заметил, что у него очень дрожат руки) вовсе не реагировал, когда, обходя стол, Соостер несколько раз (вне сомнения бессознательно) положил руку на Веркину талию. «Знает ли он, что Верка — любовница Соостера, или не знает?» — весь вечер раздумывал Эд. (Неделю спустя он спросил об этом Кабакова. Илья сказал, что, конечно, знает, но мирится с этим, потому что любит Верку и не хочет ее потерять. А Юло ради детей не хочет разводиться с женой… О таких сложных отношениях поэт Лимонов до сих пор читал лишь в переводных западных романах.)
В тот вечер Веркин муж сказал, что нужно пристроить «парня» к делу.
— Талантливый парень, — сказал Веркин муж, словно Эда и не было в комнате, — пропадет среди всех этих шаромыжников. Юло, ты бы сводил его на студию мультфильмов. Чем он хуже ваших сценаристов? Его стихи как раз подходят: яркие, хорошо запоминаются…
— Я именно хочу это сделать, — серьезно сказал Юло. — Я только жду Анна Макаровна из отпуска. Она хорошая женщина и любит новый человек, новый идей. Лучше, чтоб она, а не этот мрачный Куликов занимался парень.
Все присутствующие посмотрели на «парня».
— Вы думаете, я смогу? — спросил он, обращаясь к Соостеру.
— Все будет нормално, — сказал Соостер. — Ты не волновайся. Все устроим как надо. Нельзя вся жизнь шить брюки. Ты должен зацепиться в официальный искусстве. Пусть немножько.
Он ушел раньше, оставив странную компанию. Пятясь в дверь, он видел под мышкой Верки сделавшегося очень красным, и даже взмокшим, и еще более морщинистым Веркиного мужа на одном конце стола — и под другой рукой Верки — непьяного серьезного Соостера. Могучий торс в белой рубашке. Крупные руки на столе. Бородка пущена лишь по срезу подбородка, сбрита на губах… Откуда он мог знать, что видит его в последний раз… На Калининском проспекте в лицо ему бросило липким снегом, и он с сожалением вспомнил о тепле оставленной только что квартиры…
Через неделю он позвонил другу со Сретенского бульвара. Настроение у него было скверное. Анна отбыла в Харьков, владелец же комнаты, куда они только что переехали, объявил неожиданно, что совершил ошибку, его разведенная жена против, и просил освободить помещение. Он извиняется, и деньги он возвратит… Таяло, с угла крыши телефонной будки в дыру во льду часто и глухо падали крупные капли. Рядом с будкой переминалась на толстых ногах, перебрасывая (пропущено слово. —
— Аллье? — сказал Соостер.
— Это я, Эд. Что делаешь?.. Может, выпьем? У меня суперговняное настроение.
— Солжалею, Эди, но не могу. Работаем. Должен сдать книгу в понедельник. Ночью тоже буду работать. Понимаешь?
— Понимаю. Я тут совсем рядом. С бульвара звоню.
— Я хотел бы пить, Эди, но договор нужно выполнять. Последний срок понедельник. Если хочешь деньги, то поднимись, я тебе дам десятка. А?
— Не нужны мне деньги. Ладно, трудись.
— Хорошо, буду работать. Ты уверен, что не хочешь десятка?
— Уверен. Пока.
— После понедельник пойдем к Анна Макаровна. Она уже приехала, и я с ней о тебе говорить. Все будет нормално.
Выйдя из будки, он неудачно ступил в ледяную лужу. «Друг, называется. Однажды сказал ведь: „Если тебе плохо, ты мне звони, пусть ночь, не стесняйся. Иногда, знаешь, самый суровый мужчина компания требует. Очень плехо бывает. Я на своей шкурье знаю. Я иногда на свободе себя хуже, чем в лагере, чувствовал“».
