Ошеломленный тем, что настоящий эсэсовец посчитал его достойным внимания, поэт охотно напился в компании настоящего мужчины, не пропустив ни одного «Прозит!». Недозволенное манит. Несмотря на то что эстонец объяснил ему, как попал в пользующуюся мрачной славой организацию не по своей воле, поэт, время от времени взглядывая на оставшегося сидеть рядом Соостера, ◘◘◘◘◘ ◘◘◘ ◘◘◘◘◘ ◘ ◘◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘◘◘◘ ◘ ◘◘◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘◘◘◘◘ ◘◘ ◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘◘◘◘◘ ◘ ◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘◘[17]. И таким эстонец ему очень нравился. Ему уже не хотелось быть таким, как мэтр Галич: попахивая крепкими заграничными, сидеть в черном свитере с гитарой на колене, и даже изящная жена академика в бриллиантах его уже не привлекала. Он желал следовать более могущественной модели мужчины. Делать жизнь с кого? ◘ ◘◘◘◘◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘ ◘ ◘◘◘ ◘◘◘◘ ◘ ◘◘◘◘◘◘◘◘◘[18] Поэт согласен был быть квадратно-туловищным в старой рубашке неопределенного цвета экс-эсэсовцем и выдергивать из ступней, как он, занозу. Галич, он осознал теперь это, с первой минуты появления на чердаке Кабакова вызвал в нем неприязнь своей старомодной барственностью, условностью и безопасностью выбранной им роли. Очевидно, Галич не нравился и экс-эсэсовцу. Вдвоем они стали хулиганить, громко смеяться во время исполнения мэтром песен, вызывая недовольные гримаски жены академика и злые, шакальи (а-ля египетский бог с телом человека и головой шакала) прикусы у юношей Галича. Поэт сумел прочесть еще порцию стихотворений, после чего оба, он и его новый приятель, залезли под стол и развалили его, собранный из частей, вместе с посудой, остатками блюд, пепельницами и иными вонючими мелочами, собирающимися на столе к концу праздника. Кругло улыбаясь, хозяин вынужден был все же выставить их после этого, и, обнявшись, новые приятели ушли в мастерскую Соостера. Воцарилась тьма.
Очнулся он оттого, что над ним стояла Анна. Туловище Анны, завитое в короткие, чернью барашковые витки, уходило вверх, сужаясь призмой. Далеко вверху туловище завершалось маленьким лицом Анны, окруженным голубым капюшоном. «Как младенец Анна», — подумал он и улыбнулся.
— Я думала, ты погиб, попал под трамвай, откуда я знаю, что с тобой случилось!
— Боярыня! — Рядом с Анной, голый по пояс, в джинсах и босиком, колыхался эстонец. — Оставьте его, дайте ему умереть героем!
— Умереть? Почему он должен умирать? Он еще молодой.
— Боярыня, мужчина должен быть всегда готов к смерти и обязан тренировать себя в этом занятии… — пробормотал Соостер и опустился там, где стоял, у эстрады, на которой лежал Эд. Возвышение это, возможно, было предусмотрено для помещения на нем натурщиц и натурщиков. Но Соостер не рисовал с натуры.
Опустившись, эстонец повернулся лицом к линии схождения двух плоскостей, подгреб ногами, подложил под голову руку, пробормотал:
— Распологайтесь, боярыня, как вам угодно. Чувствуйте себя нормално… — и закрыл глаза.
«„Нормално“ — любимое слово Юло», — подумал Эд и тоже закрыл глаза. У него не хватило сил на более развернутую мысль или еще на несколько мыслей.
— Эд, вставай, пошли домой! — сказала Анна и расстегнула шубу. — Как у вас тут душно. Напились как свиньи, посмотри на себя: ты весь залит вином. Вначале я подумала, что это кровь. Вы что, друг друга вином поливали? Эд!
«Где, интересно, Анна взяла шубу? — подумал Эд. — Может быть, это шуба ее подруги Воробьевской?» И не открыл глаз.
— Ты не хочешь идти домой, Эд? — Анна прошла в глубину мастерской. Брезгливо подняла несколько бутылок на столе и, найдя недопитую, допила вино, запрокинув голову. — Сколько же вы выжрали? Свинья ты, Эд… Пьешь. Развлекаешься… Бедная еврейская женщина сидит, ждет тебя, как Пенелопа. Нет чтобы пригласить бедную еврейскую женщину…
Эд хотел спросить, как Анна нашла его, но ограничился тем, что приподнял голову и попросил:
— Помолчи, а, Анна… Ляг где-нибудь… поспи…
