— Эх, мать-перемать!.. — Игорь оборачивается к другу. — На насилие ответим непротивлением злу, Лимоныч… Попробуем, подставим вторую щеку. Уподобимся Толстому или Ганди, а лучше обоим сразу.
— Ты поговори, поговори… Пока дойдем до отделения, наговоришь на пару лет…
В закуренном помещении отделения милиции мерзкие мухозасиженные лампы изливают на головы грязно-желтый свет.
Их прежде всего обыскивают. У поэта в карманах обнаружены лишь ключ и вельветовая тетрадь, сложенная вдвое. Из плаща Игоря извлечены полдюжины флакончиков боярышника.
— Стихи? — Начальник, сняв шляпу, оказался парнем его возраста. Он перелистывает тетрадь. — Твои, что ли?
— Угу. Мои. А что, нельзя?
— Можно. Все некриминальное можно.
— Он гениальный поэт, начальник. Ты о нем еще услышишь через десяток лет. Помяни мое слово. Ты искусство любишь, начальник?
Ворошилов вскакивает.
— Вы мне не тыкайте, задержанный, а сядьте и ждите своей очереди. Понятно?
Вздохнув, Ворошилов усаживается на скамью. Что-то бурчит себе под нос.
— Имя, отчество, фамилия?
— Савенко Эдуард Вениаминович…
— Почему ваш товарищ называет вас иначе? Ли?..
— Это мой литературный псевдоним. Лимонов.
— Год и место рождения?
— Тысяча девятьсот сорок третий. Дзержинск Горьковской области.
— Где прописаны? Адрес…
— Харьков, Поперечная, 22, квартира шесть.
— Что вы делаете в Москве, если вы прописаны в Харькове? — Начальник поднимает голову от стола и глядит на поэта.
— Он вчера женился, начальник!
— Сидите там тихо. У него язык есть.
— Да, я вчера женился на москвичке. Для этого и в Москву приехал.
— Фамилия жены?
— Берман Евгения Николаевна.
— Адрес?
— Цветной бульвар… дом…
— Пройдите со старшиной в соседнюю комнату…
Уходя, цепкая рука старшины обхватила предплечье, поэт слышит:
— Почему вы носите в карманах всю эту стеклотару? Вы что, наркоман?
— Да ты что, начальник, больной я, сердце у меня ни к черту. Меня по нескольку раз в день хватает! Как сердечную мышцу сведет, я глотаю эту гадость…
В комнате, куда приводит его старшина, множество железных ящиков, столы, лампы, какие-то провода и большой магнитофон с крупного диаметра алюминиевыми кассетами. На одном из столов — перепачканные черной краской тряпки. Смахнув тряпки на пол, старшина извлекает из хаоса предметов черный валик с рукояткой и, выжав на край поверхности стола краску из тюбика, раскатывает ее валиком. Откладывает валик. Возится с пачкой желтых листков.
— Дай-ка левую руку…
Поэт протягивает руку.
— Расслабь кисть. Я с тобой не здороваться собираюсь. Я отпечатки пальцев у тебя буду брать.
— Зачем? В чем я виноват? Мы себе шли по домам, никого не трогая.
— Ты что, музыкант?
Старшина прижимает его большой палец к столу и потом — к желтому листку. На листке остается жирная сетка — рисунок кожи. Листок, замечает наш герой, разделен на квадраты — для каждого пальца отдельно. По всему листку мелким шрифтом надписи на иностранном языке.
— Почему музыкант?
— Пальцы у тебя аккуратные… Или вор… У карманников тоже деликатные щупальцы.
— Такой родился. Наследственное… Старшина, а почему нас, в чем дело? У меня за всю мою жизнь ни разу отпечатков не снимали. Я боюсь.
— Ничего не знаю. Давай вторую руку…
Он сидит, вытирая руки тряпкой на скамье, и ждет Ворошилова. От желто-грязного света в дежурной комнате очень хочется спать. Почему их забрали? Ненормально. Обычно милиция хватает, если ты что-то совершил у них на глазах. Ну, ударил кого-нибудь, разбил стекло, скандалишь пьяный, украл… Но чтобы так вот, идешь домой, а тебя — в отделение и снимают отпечатки пальцев… странно. Он сотни раз пересекал Москву ночами, и никогда его не останавливали, не говоря уже о том, чтобы задерживать… И что теперь будет? В квартире Берманов, в обнимку с пухлой Женей, спит лже-Эдуард. Если мусора поедут или уже поехали выяснять, а существует ли Евгения Николаевна Берман, и обнаружат там еще одного Эдуарда Вениаминовича Савенко? Что будет? Страшно подумать. А Губанов? С головы его обильно лилась кровь… Разбил ли он череп Губанову или только рассек скальп? А если гений умрет в скорой помощи, по дороге в больницу… От кровоизлияния в мозг? Ну а что, разве был другой выход из положения? Если бы он не врезал наглому гению, то Лёнька имел бы право презирать его после этого всегда, до скончания дней его. И унижал бы при каждой встрече, как унижает он многих, Володьку Сергиенко, например… Нет, другого выхода у него не было. В этой ситуации, в данных обстоятельствах, принимая во внимание среду и ее обычаи. А если копнуть глубже в себе самом, то следует признаться, что ему хотелось схлестнуться с вожаком стаи. С первой же встречи. Игорёк и понесенное им унижение послужили лишь удобным предлогом.
