В эпоху и Москву, дабы выявить их размеры и особенности, был запущен автором поэт-харьковчанин, но мог бы быть употреблен и любой другой тип. (Так рядом с Хеопсовой пирамидой или Реймсским собором ставят феллаха, гида-проводника, или туриста-японца, оказавшихся под рукой, дабы подчеркнуть грандиозность архитектурного памятника.) Харьковчанин был выбран за особенную едкость взгляда и честную придирчивость. (Он таки был честным юношей и честно дочитывал трудные книги. В 1965 году ему досталось на треть разрезанное издание «Толкования снов» Фройда. Он разрезал и прилежно дочитал книгу. Двумя десятилетиями позже он поднял с тротуара еврейского квартала в Париже роман «Люсьен Левен». Книга была дорезана до 115-й страницы. Продираясь сквозь французский язык, он дорезал и «Левена».) С участием харьковчанина была сделана серия снимков и звукозаписей в различных местах столицы, в различных ситуациях.
Проблуждав с нашим шпионом в эпохе, возвратимся в условное сегодня. Предадимся со страстью эпилогу. Эпилог — это замочная скважина, прорубленная из условного настоящего в свежее прошлое, являющееся будущим по отношению к далекому прошлому. Увиденное сквозь замочную скважину эпилога обладает крепостью приговора суда и обжалованию не подлежит. Приступим к чтению приговора.
Лобастый волчок, спасибо вовремя подставленной руке Славы Ринго, легко отделался тогда. Лён, говорят, хранит с благоговением осколки штофа, разбитого о голову гения. Лён — один из немногих, кого бури времени не оторвали от Москвы, и даже не сорвали с Болотниковской.
Со своею скальпированной жертвой агрессор встретился лишь через пару лет. Путешествуя по Москве под землей, он стоял как-то себе у двери вагона, собираясь выходить на «Лермонтовской», как вдруг на «Кировской» разошедшиеся двери обнажили перед ним стену крикливо-одетых контркультуристов. «Лимонов! — радостно возопила гадкая молодежь. — Мы идем праздновать вернисаж к Бордачёву. Идем с нами!» Не подумав, он вышел к ним. И проследовал с ними с перрона к эскалатору. У эскалатора в волчьей шапке стоял его враг Губанов и смотрел на него исподлобья… Он шагнул к врагу:
— Лёня, я давно хотел перед тобой извиниться за тот случай. За бутылку… Я был пьян…
— Хуй с ним. Забудь. Я тоже был пьян, обидел тебя, припоминаю… Кто прошлое помянет, тому глаз вон…
Однако через час, в квартире Бордачёва, в самом разгаре обряда бутылки, Лёнька вызвал его в коридор: «Там тебя парень один спрашивает!» В коридоре незнакомый крепкий юноша набросился на него и заломил ему руки за спину, а Губанов безопасно ударил его несколько раз в живот. «Сука! Ты думал, я простил тебе!» Ему было больно, но не обидно. Он выбрал не ответить на удары. Дабы прекратить вендетту. Позднее они встречались здесь и там, уже без мордобития, во взаимном уважении, как равные, и как-то даже провели целый вечер, пьяно обнимаясь и целуясь в губы.
Дети оттепели — смогисты — оказались хрупкими существами. Первым, заигравшись в декабриста, умер в 1972 году в лагере от язвы желудка (по советской версии, упорно отказываясь от медицинской помощи) автор пылкого (и бездарного) «Человеческого манифеста» Галансков. В 1977 году крайне антисоветская организация «Народно-трудовой союз» признала, что Галансков был ее агентом.
В июне 1983 года не проснулся в пригороде Парижа (устало к тридцать пятому году жизни сердце и остановилось) красивый Вадик Делоне. В последний раз автор видел Делоне на случайном празднестве на улице моста Луи-Филиппа. Качаясь у стены в плаще, опустив голову, пьяный «поручик» выпевал «Магадан».
Поручиком называл Делоне Губанов. Лёнька пережил своего поручика лишь на пару месяцев. В августе 1983-го открыли дверь квартиры на улице Красных Зорь вернувшиеся из отпуска родители Губанова. Трупный запах шибанул им в носы. Лежал в коридоре поверженный уже много дней гипсовый пионер, их сын. Остановилось, как и у «поручика», сердце.
Автор не осуждает ни алкоголизм Губанова и Делоне, ни принадлежность Галанскова к антисоветской организации, он лишь грустно исследует человеческие судьбы, пытаясь найти ответ на несколько «почему». Почему так много жертв? Разве нормально, чтобы массово вымирали парни в тридцать пять и тридцать семь, а на дворе не война?
Блаженны ли юноши, павшие в поединке с Драконом-государством? (Александр Ульянов, народовольцы?) Предположим. Но менее блаженны вышеупомянутые Г., Д. и Г. и все поколение юношей 1960-х годов, высыпавшее на площади Парижа, Лондона и Москвы и залившее кампусы американских университетов. Потому что их противники уже не были стопроцентными Дикими Драконами. Они вышли на поединки с цирковыми зверями, с Драконами Дрессированными, наученными уже не задирать человеков. Грозно рычащими, да, способными порой хлестануть хвостом по позвоночнику, изрыгнуть пламя из голов для устрашения публики, и только. Мужеству юношей, вышедших на поединок с одомашненным Драконом, цена куда более низкая, чем решившимся на бой с Диким, взвивающим над горизонтом могучие головы с шипами, читатель!
