Вместо виселиц декабристов и народовольцев (с ними любили себя сравнивать смогисты) смерть от провороненной язвы и малопочетные смерти от последствий алкоголизма… Полноте!
Криворожский Вовка жив. И, о неожиданность, стал… редактором журнала «Молодая гвардия»! («Такой же широкий в лице», — сообщил автору друг, смеясь, по телефону.) Совершив крюк по жизни, окольным путем Алейников достиг состояния, коего достигают автоматически бездумно и без мучений тысячи некогда презираемых смогистами немудреных советских юношей-конформистов. Стал служащим культуры. Стоило огород городить! Нужно было следовать инструкциям мамы-завуча с зеленого детства. В редакцию «Молодой гвардии» его, по всей вероятности, устроил Морозов.
Стихи? Сборник пятерых московских поэтов так никогда и не увидел света, Сюзанне Масси лишь с большим трудом после пяти лет усилий удалось издать ленинградский сборник.
Увы, творческое наследие смогизма полиняло со временем. Находясь в постоянном возбуждении от собственной гениальности и отверженной проклятости, смогисты не нашли времени созреть. Сырые и рыхлые произведения той эпохи читать скучно. Они переслащены и противно благородны. Вопреки утверждениям множества умных книг, написанных о неисправимом отличии советской системы от других социальных систем, презрев государственные границы, смогисты исповедовали те же идеалы, что и миллионы их сверстников по всему «цивилизованному миру». Перефразируя Эрика Сигала, автора популярного бестселлера того времени «Лав стори», можно сказать о них: «Они любили „Битлз“, Баха и себя». В квартире Алейникова обряд бутылки совершался под Теодора Бикеля, Баха, Вивальди и пластинки «Битлз», периодически подвозимые Ларсом Северинсоном. Хозяин квартиры, как и многие смогисты, любил «Битлз». Его жилец, друг-Иуда-харьковчанин, «Битлз» решительно не любил. И к поколению смогистов и «Битлз» себя принадлежащим не чувствовал. Они казались ему со всеми их благородными порывами (Родина, свечи, дуэли, желтые подлодки, борьба с Драконами и Злом) приторно-сладкими и нечестными. Ханжество и спрятанные неблагородные желания чудились ему за их человеческими манифестами. Он понимал, что не подходит в их поколение, потому что зол. Думал: «Ну, если и это не мое, то что же мое?» Ему нравились едкие парадоксы Василия Розанова, приходно-расходная книга (каковой у него самого не было) была ему, да, дороже всех сладких писем Тургенева к Полине Виардо. Но мягкость Розанова он не одобрял. Как и его запутанность в щупальцах христианства. Ему нравился долгопрудненский философ «дед» Кропивницкий, он тоже считал, что современный человек излишне развил социальную часть жизни, но раздражала кротость «деда». Жертвой он быть не хотел. Он заглядывался, открыв рот, на последнее движение — сюрреализм. Еще в 1967 году Бахи наклеили ему на картонку портрет Андре Бретона, вырезанный из некролога в «Пари-матч». С тех пор Бретон кочевал с ним с одной московской квартиры на другую. Бретон ему импонировал. Вождь. Лидер. И еще тем, что, как и Лимонов, он родился в городе, незначительное название которого нормальный человек не удержит в памяти. Тинчебей… Дзержинск…
◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘ ◘◘◘ ◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘◘ ◘ ◘◘◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘ ◘ ◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘◘◘◘ ◘ ◘◘ ◘◘◘◘◘ ◘ ◘◘◘ ◘◘◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘ ◘◘ ◘ ◘ ◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘◘◘ ◘ ◘◘◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘◘◘◘◘◘ ◘◘◘◘◘◘◘◘◘◘[19]. Он не сомневался, что, родись он на двадцать лет раньше, он решительно и добровольно поливал бы эсэсовцев из калашникова, как дедушка Федор и дядя Юра. Но его же привлекала не германскость эсэс, но Культ Силы. Короче говоря, он понял, что ни к смогистам, ни к какой другой группировке не принадлежит. Может быть, потому и избежал участи жертвы эпохи.
