Однажды Эд попытался немного исправить внешний облик приятеля. Произошло это следующим образом. Удачно продав несколько картин, Игорь решил навестить родителей, съездить в Алапаевск. Разбойник и верзила, как это ни покажется странным, родителей боялся и тщательно скрывал от них свой образ жизни свободного художника. Врал в письмах, что работает по специальности — историком кино. (В этом месте следовало бы расхохотаться, и хохотать целую страницу. Историком кино! Этот, в «говнодавах», в бродяжьих штанах?! Но да, ледис и джентльмен, бродяга окончил Всесоюзный институт кинематографии, факультет истории кино, и являлся по всем статьям дипломированным ученым!) Чтобы можно было показаться родителям на глаза, следовало из бродяги превратиться если не в историка кино, то хотя бы в чисто одетого московского гражданина. Ворошилов обратился за помощью к приятелю-портному. Поэт сшил историку кино брюки из светло-голубого вельвета (вопиюще неразумный выбор. Куда он смотрел?) и посетил вместе с бродягой универмаг, где они выбрали и закупили: туфли, рубашку, две пары носков и зеленую куртку из искусственной кожи. Людмила Кайдашева (он тогда жил на Казарменном, а Анна Моисеевна отсутствовала) нагрела два чайника воды, и «историк Ворошилов» вымылся в тазу у поэта в комнате. Появившись оттуда чистеньким и одетым во все новое, историк вызвал восхищение Людмилы и ее дочерей: «Какой красивый оказался парень!» Новый Ворошилов держался куда более несмело, чем старый, и, очень смущаясь, поблагодарил поэта и его квартирную хозяйку. Благоразумно обмыв новый внешний облик художника лишь одной бутылкой портвейна, поэт проводил его до пересечения Казарменного переулка с улицей Маши Порываевой и пожелал ему счастливого пути на Урал.
Через два дня поэт увидел историка кино за столом в дальнем углу «Ямы». Он сидел в компании опухшего художника Эдика Курочкина и еще каких-то всклокоченных розоволицых персонажей. «Историк» был вдребезги пьян и почему-то ужасающе грязен. Светло-голубые брюки были похожи на много лет употребляемую тряпку для мытья полов. Узнав поэта, Ворошилов вскочил, мокро расцеловал друга и стал тащить его к столу. Лишь сложнейшим обманным маневром удалось поэту отвязаться от историка кино и грудастых, волосатых и бородатых алкоголиков, окружающих его, и выбраться из «Ямы». В потасовке доброжелательные биндюжники почти оторвали ему рукав пиджака. Держался он лишь на нескольких стежках.
Помимо высокой чести, выпавшей ему, — быть местом рождения Игоря Ворошилова, — Алапаевск знаменит тем, что часть арестованной царской семьи содержалась там и была «ликвидирована» недалеко от этого городка. Семья Ворошиловых была сослана в Алапаевск с Украины в период коллективизации. На Урале семья быстро вросла в землю и стала опять «заможной»[2] семьей. Так как второй коллективизации не последовало, то семья потянулась к знаниям. Сибирский юноша был послан в Москву поступать во ВГИК. Чтобы он не умер в Москве от голода, ему был вручен мешок с вяленым мясом. В Москве сибирский парень, по его собственному выражению, «скурвился», то есть развратился. И развратили его не женщины, как это обычно бывает, но искусство. Он начал рисовать в восемнадцать лет. Хохлацкой его собранности и страха перед родителями, однако, хватило на то, чтобы окончить институт. Талантливого, после получения диплома его не отправили в тьмутаракань, но оставили при столице, в Государственном фильмофонде в Белых Столбах под Москвой, и наградили комнатой. От исторических изысканий в Фильмофонде он сбежал почти тотчас. И превратился в бродячего живописца. В каком состоянии и пребывает счастливо. Живет где придется, у друзей, иногда возвращаясь ненадолго в комнату в Белых Столбах. Эду приходилось видеть, как Ворошилов малюет, разведя вокруг ужасающую грязь. Скипидару, масла на пол нальет, после его творческого запоя место запоя подлежит капитальному ремонту. Малевание перемежается, как правило, чтением. Игорь читает сразу несколько книг. Из одной прочтет пару страниц, загнет угол листа, на пол положит, возьмет другую, прочтет пять страниц. Совершив экскурс по десятку, вернется к первой, и так далее, нарушая порядок в зависимости от внутренних его гурманских желаний.
