Бодро постучав трубкой о пепельницу, Аркадий Акимович Штейнберг стал набивать ее табаком. Аркадий Акимович уже несколько семинаров замещал временно уставшего от семинаристов Тарковского. Отсидев свою десятку в лагере (имея докторский диплом, работал он в лагере фельдшером), Штейнберг прибыл в столицу и в возрасте шестидесяти лет начал новую жизнь. Ушел от старой жены (двое сыновей Штейнберга стали художниками контркультуры), женился на девушке двадцати четырех лет, и она родила ему ребенка. Штейнберг ходил в залоснившемся модном замшевом пиджаке, говорил семинаристам неприятные вещи, не стеснялся вышучивать их и высказал однажды фразу, запомнившуюся нашему герою: «Молодость — явление исключительно относительное». Существовал Аркадий Акимович на деньги, приносимые ему переводом поэмы Милтона «Потерянный рай». Эту длинную и, по всей вероятности, скучную поэму он начал переводить еще в лагере. (Возможно, что автор запамятовал, и Аркадий Акимович переводил бурятский народный эпос. Однако сути дела это не меняет. В любом случае он переводил нечто крайне бесполезное.)
— Борются обычно с оружием в руках! Даешь новый Зимний! — крикнули из толщи поэтов.
— Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо! — продекламировал Васильчиков.
— Наше несчастье в том, что в нашей стране приравняли-таки перо к штыку. Потому на стихи смотрят как на оружие, — сказал вдохновенный блондин.
— И вообще, «Уберите Ленина с денег»! Как написал разрешенный авангардист пай-мальчик Андрюшечка Вознесенский. — Ринго вскочил со стула. Шея орозовилась, и обозначились складки.
— Что мы здесь делаем?! — закричал Шпигов. — Вы что, собираетесь все высиживать карьеру в искусстве, как курица высиживает яйца? Искусство и карьера — несовместимы! Долой Союз писателей! Да здравствует независимое искусство!
— Жить в обществе и быть свободным от общества… — прошептала Машенька.
— Валяй, Машутка! Дайте девушке сказать!
— Валяйте, дама с собачкой, — сказал скандинавский Пахомов.
— Валяй, Ахматкина! — крикнул Васильчиков.
Все расхохотались.
— Почему Ахматкина? — спросил ласковый Леванский, скептически присутствовавший, не вмешиваясь.
— Мой сосед по квартире, работяга, так свою жену называет. Она у него стихи пишет. А здорово, правда, ребята? Метко гегемон наклеил. Среднее между Ахматовой и Ахмадулиной. «Жена у меня Ахматкина оказалась!» — он мне пожаловался так. И вздохнул, дескать, вот беда неожиданная.
— Дурак твой сосед, — обиделась Машенька.
— Будьте серьезными, ребята. Прав Аркадий Акимыч, нужно действовать. Я предлагаю основать независимый Союз писателей! — закричал Шпигов-ножницы.
— И ты будешь его председателем, да, Коля? — захохотал Пахомов. — Хватит нам одного Союза.
— Долой вмешательство партии в дела литературы! — закричал блондин.
— Это уже прямая крамола. Я не допущу! Прекратите немедленно! — Комсомольский секретарь нехотя стукнул кулаком по столу.
— Ты что, полицмейстером в предыдущем рождении служил, старик? — просвистел Батшев. — Откуда такая терминология?
— А вы молчите, Батшев, а то опять в Красноярский край поедете, — сказал комсомольский секретарь и улыбнулся.
— Тебе, Шпигов, хорошо, тебя номенклатурные папа и мама кормят. А для многих ребят литература и литературная карьера, которую ты призываешь не высиживать, — средство основать себя в жизни, — нежно проворковал Леванский.
— Ну ты еще про классовую ненависть, которую ты ко мне испытываешь, начни беседу.
Шпигов однако сел.
Наш герой поднял руку, прося слова, но собрание потеряло управление. Ни Самойлов, ни Штейнберг уже не пытались навести порядок. Некому было дать ему слово. Однако, встав, ему удалось привлечь к себе внимание.
— Дайте Кропоткину сказать! — закричал Батшев, сукин сын. Враг.
— Вы все сейчас такие Робеспьеры, ребята, — начал он и сбился. — Я считаю, что самое важное — не пустые революционные лозунги, но революционные стихи, которые возможно противопоставить стихам предыдущего поколения. А их нет. Откройте завтра новый журнал, и в нем нечего будет печатать… И еще я хочу сказать, что в нашем возрасте нормально быть революционерами. Я уверен, что пройдет пять-десять лет, и вы все обнаружите себя устроившимися в аппарате официального искусства. Станете послушными членами Союза…
— Что ты несешь! — закричал Блондин. — И зачем…
— Даешь членство в Союзе, Кропоткин! — закричал Батшев.
Народный трибун Шпигов-Щербинский вскочил и, заливаясь благородной молодой розовостью от шеи вверх к щекам, закричал:
— Кто за то, чтобы основать независимый союз, прошу поднять руки!
— Ну нет, такие вещи решайте без меня, ребятки… У меня, знаете, две семьи и много детей! — Штейнберг, весело скалясь, встал.
Всеобщие крики и галдеж покрыли его слова.
— Я закрываю сводное заседание семинаров! — закричал Давид Самойлов. — Увидимся осенью, анархисты!
— Ты прав в своем скептицизме, старичок, — сказал ему Леванский, когда они спускались в кафе. — Ребятам хочется побузить по молодости, а в профессии они беспомощны. Отсюда революционные крики. Интересных же поэтов по пальцам возможно счесть. За последние пару лет только вот ты и приехал.
