Он предпочел бы один отправиться на свое бракосочетание, а они остались бы в Уланском, но нельзя их отшить — друзья. Это Алейников познакомил его с Женей Берман. Женя — подруга Наташи, теперь, правда, уже менее близкая, чем когда-то. Женя к тому же сама пригласила Алейниковых на свадьбу. Свадьба намечена после регистрации в квартире Берманов на Цветном бульваре. Уже приготовлены закуски. Куплены водка и шампанское.
Эд возражал против празднования. Он хотел бы совершить операцию в возможно более строгой секретности. Однако приходится считаться с желаниями друзей. Толстенькая Женя хочет не только сделать дело, но заодно и повеселиться. Алейников и Ворошилов хотят выпить. Стесин желает поорать вволю. Сундуков — походить клоуном, выворачивая ноги, посмешить народ и потискать соседку Берманов, смахивающую на Мэрилин Монро, манерную Аллочку. Наташа Алейникова хочет потанцевать с другом Бахчаняном, она, кажется, неравнодушна к армянину. Бах, само собой разумеется, приглашен…
Компания покидает кушеровскую жилплощадь. На улице солнце, и, усевшись на деревьях в школьном саду несколькими хорами, настырно, как сводный краснознаменный хор пролетариев различных заводов, вопят воробьи. Эд вешает на дверь висячий замок весом в добрые полкилограмма и защелкивает его. Спешит за друзьями. В руке Алейникова — авоська с только что опорожненными бутылками. «На кой он взял бутылки?» — недовольно думает Эд. Ведь идем пить, бутылок для фиктивной свадьбы закуплено изрядное количество. Алкогольная жадность Алейникова и постоянная боязнь его остаться без выпивки неуместно видны, неприлично всякий раз выпирают наружу. Даже Ворошилов, тоже энтузиаст обряда бутылки, спокойнее относится к стеклотаре. Ничего хорошего Володькина жадность не предвещает…
Они шагают по Сретенскому бульвару. Сундуков — впереди, вывернув ступни назад, вызывая улыбки прохожих ходулями-ногами и сморщенной в кулак физиономией. На бульваре играют в шахматы пенсионеры, московские матери вывезли на воздух младенцев, сделанных прошлым летом, и младенцы попискивают из глубин колясок. Старик играет на гармошке, положив на нее щеку. По ту сторону сквера возвышается занимающее целый квартал массивное здание бывшего страхового общества «Феникс». На его чердаках уже несколько лет размещаются мастерские художников. Среди десятка официальных там обосновались и несколько полуофициальных. Больше всех известен Кабаков.
— Зайдем к буржуям, морковки? — предлагает Сундуков, указав ногою на бывшее страховое здание.
— Хуй ты зайдешь вот так, Сундук. Я пробовал зайти к Кабаку. Не пустил. Они требуют вначале по телефону испросить разрешения, договориться на неделю вперед. Снобы хуевы! — Ворошилов полон презрения и классовой ненависти «настоящего» нищего художника богемы, московского Модильяни, варящего лабарданы на чужих кухнях, к тем, кого он называет «светскими художниками». «Светские» заполучили неправедными, по мнению Ворошилова, путями просторные чердаки, и теперь японские проигрыватели разносят по их мастерским классическую музыку, а гостям предлагаются виски и американские сигареты. Ворошилов считает, что он следует «истинной» традиции — Ветхому Завету искусства, и в нем святыми почитаются Ван Гог, Гоген, Модильяни, Сутин, из русских, может быть, Врубель. Кабаков и «светские» для Ворошилова — сектанты-отступники. Но Кабаков и К° лишь следуют другому — Новому Завету. В нем своя орава особых «новых святых» от Пикассо и Дали до Уорхола, Раушенберга и Ольденбурга. По стандартам Нового Завета художник должен быть по возможности богат, небрежен, выглядеть должен молодцом — победителем этой жизни. Новый Завет не требует от художника совершенно необязательного устарелого мученичества.
Следуя за приятелями, Эд неспешно размышляет о своей московской жизни. Вот и прижился он здесь. Появились настоящие друзья. Гангстер Стесин — настоящий друг. С Игорёшей Ворошиловым уже столько пережито…
Он пробует поглядеть на приятелей отстраненным взглядом прохожего, как будто в первый раз их видит. Игорь в черном лоснящемся пиджаке, выпачканном в красках. Сизые ручищи далеко высовываются из слишком коротких рукавов. Мешками вздуты в коленях черные брюки. Расшлепанные башмаки-«говнодавы», как называет их сам Игорь, стянуты порванными и связанными в нескольких местах шнурками. Носки, о, о носках его лучше умолчать. Впрочем, носки у всей богемы были ужасны. Самая употребительная часть гардероба — так как передвигались в те годы много, охотно, и чаще всего на своих двоих. За кого можно принять Игоря, не зная, кто он такой? За художника? За кого еще? Пожалуй, только за запущенного, трудно живущего художника, ни за кого больше.
