Он промолчал. Он сам не знал, зачем он попросил слова и сказал то, что сказал. Возможно, речь подводила итог первому периоду его пребывания в Москве, его разочарованию стихами сверстников?
Как и следовало ожидать, осенью семинары не открылись. Какие-либо отношения нашего героя с официальным советским искусством и его аппаратом были прерваны навсегда. (Только в 1974-м, перед самым отъездом на другой берег, он разошлет стихи в советские журналы. И будет удивлен их ответами.) Последней реакцией на его стихи долго будет звучать в его ушах приговор Арсения Тарковского…
Еще в снежном марте по-отцовски заботливый Леванский повез поэта в дом отдыха писателей, куда-то за Москву, где пестовал свою ногу и отдыхал от семинаристов старый акмеист. За неделю до этого Леванский отдал Тарковскому стихи харьковчанина.
— Я хочу быть с вами откровенным. У вас есть талант, вне всякого сомнения, но ваши стихи конгениальны. То есть то, что вы пишете, уже было сделано другими, обэриутами в частности. Вы изобрели деревянный велосипед, Эдуард… Увы… Или вы предпочитаете, чтобы я называл вас Эд, как ваши друзья? — сказал Тарковский и замолчал.
Харьковчанин сидел на краешке домотдыховского кресла, обтянутого веселой, цветастой тканью, одет был в черное. Тарковский помещался на таком же кресле напротив. Шелковый шарф вокруг шеи, темно-синий пиджак с металлическими пуговицами, голубая рубашка. За головой поэта и астронома белая пустыня заснеженного поселка сливалась с бело-зеленоватым мартовским небом.
— Я не читал обэриутов, — защитился обвиняемый. — Только Заболоцкого. И его прочел уже после того, как написал стихотворений двести.
— Так много? — Тарковский улыбался. — Я не уверен, что за всю мою жизнь написал столько стихотворений… Я не сказал, что вы подражаете обэриутам. Очень может быть, что вы изобрели деревянный велосипед сами, без посторонней помощи. Я только хотел сказать, что это уже было.
Вошла красивая женщина в мехах. С белым, ухоженным лицом. Такие лица встречал позднее наш герой у жен больших людей мира. У Галы Дали. У Татьяны Яковлевой. У экс-красавиц. Такие женщины, очевидно, полагались определенной категории мужчин в качестве компенсации за их активность в мире.
— Арсений, шофер ждет нас. Неудобно. Извините, молодые люди.
Он пожаловался Леванскому по дороге на станцию:
— Я с ним не согласен. У Тарковского акмеистское мышление, пусть и пятьдесят лет спустя, потому то, что я делаю, ему кажется аляповатым. Он не понимает прелести примитива. От обэриутов, которых он мне шьет, я, кстати говоря, не в восторге. Они маленькие. Метод у них перешибает содержание. Ну и абсурд, и что? Я же, если разобраться, так и не авангардист, но народный поэт… У меня…
— Я тоже считаю, что Арсений неправ, старичок. Он тебя поверхностно воспринял. Его яркость твоих стихов ослепила, а то, что ты мастер пронзительных психологических ситуаций-портретов, он не понял, к сожалению.
— Сам-то он кто? Что он написал? Строчки:
да? Если бы не Мандельштам и Цветаева или кто там, Ахматова, ему бы и писать не о чем было и вспоминать. Обыкновенный советский поэт. Только что попижонистее других, поинтеллигентнее, с шарфиком на шее…
— Ну это ты уже зря, старичок, — прокурлыкал Леванский. — Арсений поэт настоящий.
— Ну да, у него все как надо. У жены меха, физиономия в креме… — пробормотал обиженный.
Сзади проклаксонил автомобиль. Им пришлось сойти с узкой неочищенной дороги в снег. Мимо них проплыла «Волга», унося Тарковского и жену. Акмеист помахал юношам через стекло рукой. Жена сидела рядом с шофером, строго глядя перед собой.
Ссора угасла, не зайдя далеко. Помирившись, они заговорили о вожделенном своем искусстве. В ту весну они еще были дружной компанией — одним из отростков дерева контркультуры. Все были молоды, судьба еще не требовала от каждого предъявить результаты прожитой части жизни, и каждый мог равно казаться гением. И работник, и бездельник одинаково претендовали на исключительность. Можно было в молодом задоре наскакивать друг на друга или опровергать общепризнанные авторитеты. Кричать «Говно твой Сальвадор Дали, и Шагал-примитивист — говно!», потому что крикун мог в последующие двадцать лет стать более умопомрачительным художником, чем Дали или Шагал. Сейчас, когда этих двадцати лет уже нет в запасе, судьба может, преспокойно ухмыляясь, плюнуть в рожу вдруг забывшемуся пятидесятилетнему алкоголику, заоравшему: «Говно твой Сальвадор Дали!» — «А кто вы, милейший дядя?!» — может воскликнуть судьба и потреплет крикуна зелененькой лапкой по щеке: «Эх, вы, олух! Так и не сумели понять, что жизнь играется всерьез и набело, без репетиции». И, убрав зеленую лапку в рукав, судьба пойдет себе по делам. Пойдет к юношам, с ними веселее.
