— Чьи это? Твои? — спросил Бах.
— Багрицкий! Неужели не знаешь, Бах? — удивилась Рита. — «Смерть пионерки».
Не знаешь?
— Пушкин тоже Достоевского не читал, — отшутился Бах.
— Он же художник. Ему не обязательно, — вступился Эд за приятеля. — Кстати говоря, многие ребята с семинара не читали Багрицкого. Он не в моде. Сейчас в моде репрессированные. А зря, Багрицкий — сильный поэт. «Дума про Опанаса» — озверительная вещь. Мясная и сочная.
Рита предупредила их, чтобы они не вздумали явиться к Губанову с алкоголем.
— Ни в коем случае, ребята. И я обещала его маме. Лёнька сейчас в хорошем периоде. Он много пишет, живет дома, а не бродяжничает по Москве. Так что не нужно его сбивать с пути. Стоит ему выпить даже стакан вина — он загуляет. Он ведь серьезно болен алкоголизмом.
«Ребята» пообещали, хотя пришествие к поэту без бутылки казалось харьковчанам кощунством. Они не восприняли утверждение Риты всерьез.
— Ему же всего двадцать один год, Рита! Разве может человек быть болен алкоголизмом в таком возрасте?!
— Может. Распрекрасно. Слава пришла к Лёньке в 1965 году. С тех пор его спаивают дружки-приятели, поклонники и просто всякая шваль, которой очень хочется общаться с гением.
— Ты тоже считаешь его гением, Рита? — ревниво осведомился Эд.
— Я считаю, что он необыкновенно талантлив. «Гений» — это слово не из моего словаря. Я считаю, что чью-либо гениальность возможно определить, лишь отступя на достаточную временную дистанцию.
Губанов жил в некрасивом приземистом доме. Вокруг располагались подобные же хрущевские скучные дома. Окруженные, впрочем, красивой, очевидно не выкорчеванной, сохраненной при строительстве, растительностью: немолодыми деревьями и кустарниками. Они поднялись по лестнице и остановились у двери гения. В отличие от простых дверей, она была обита пленкой кожзаменителя поверх слоя ваты. Судя по двери, в квартире жила приличная, зажиточная советская семья.
— Ты уверена, что Лёнькина мать не кагэбэшница? — прошептал Эд.
— Да нет же! Она работает в ОВИРе — отделе виз и регистраций Мосгорисполкома. Это Лёнькины враги распустили слух, что его мать — кагэбэшница. Отец вообще инженер.
Уже через несколько лет ОВИР сделается едва ли не самой известной организацией Страны Советов. В описываемый же отрезок времени лишь немногие, избранные граждане, удостаивавшиеся чести выезда за пределы страны, знали о существовании ОВИРа. Эд так и не понял, где работает Лёнькина мать, но переспросить постеснялся. Ведь они стояли у двери гения. Рита нажала на кнопку звонка. Вагрич переложил упакованный в газету подарочный коллаж из одной руки в другую. Эд облизал губы. Стараясь не показывать виду, харьковчане все же волновались. Как-никак им предстояла встреча с самым знаменитым поэтом страны.
То обстоятельство, что лишь одно стихотворение самого знаменитого «Холст 37 на 37» было напечатано в журнале «Юность» в 1964 году, не умаляло его знаменитости, а может быть, увеличивало ее. (Утверждают, что Генри Миллер был куда более привлекателен для американцев в те тридцать лет, когда книги его были запрещены в Соединенных Штатах, нежели впоследствии.)
Дверь открыла старуха с энергичным лицом.
— Здравствуйте! — сказала Рита пионерским голосом хорошей маленькой девочки, пришедшей в гости к бабушке. — Вы — Лёнина бабушка? Я — Рита Губина, я у вас была. Вы меня помните? Я еще помогала вам с вареньем. Лёня нас ждет. Мы договорились в два часа.
Старуха помнила Риту. Может быть, если бы она не помнила Риту, прием был бы другим. Лицо у старухи осталось настороженным, но она пустила компанию в переднюю.
— Лёнька! — закричала она в глубины квартиры. — К тебе ребята пришли!
Из глубин сочилась заглушенная классическая музыка, но Лёнька не появился.
— Пойди постучи сама. Сними только туфли, — сказала старуха. — Он не слышить. Музыка орёть. (По этим «не слышить» и «орёть» харьковчане, переглянувшись, определили старуху как вышедшую, но не до конца, из народной среды.) — Родителев нет, в отпуске — ён и наслаждается, — добавила старуха.
Рита послушно сбросила туфли. Эд подумал, что до сего момента атмосфера квартиры никак не намекает на пребывание в ней гения. Так вот живут советские студенты, не отселившиеся от зажиточных родителей. Или даже подростки старших классов школы. Три комнаты, в одной — папа-мама, в другой — подросток, в самой меньшей — бабушка. У подростка, неизбежный, есть проигрыватель или магнитофон…
Они последовали было за Ритой.
— Обувку снимите, а то не пущу, — сказала старуха, преграждая им путь. — Паркет только что натертый.
Ошеломленные, они сняли обувь.
— Ритуля! — В двери стоял коренастый паренек. Фамилия досталась его роду поделом — у гения были широкие, лоскутьями, губы. — Проходите, ребята! Ой, бабка, зачем ты с них копыта содрала!
С Ритой паренек поцеловался несколько раз. Пожал руки провинциалов. Услышав «Лимонов!», понимающе усмехнулся.
