— Не имею чести знать такого… Кстати говоря, что это за имя: Ваг… Как там дальше, извини, у тебя трудное имя?
— Вагрич. По-армянски «ваг» — значит «тигр». Вагрич — «маленький тигр».
— Ни фуя себе, граф! Я бы не отказался от такого имени. А как ты из Армении в Харьков попал, маленький тигр?
— В Армении, стыдно признаться, я никогда не был. Я даже по-армянски не знаю ни слова. Дед в пятнадцатом году бежал из турецкой Армении от резни. Тогда турки полтора миллиона армян вырезали. Бежал он почему-то прямиком в Харьков. Подальше, что ли, хотел…
— А вы знаете, парни, Брусиловского? Кто-то мне говорил, что он из Харькова, но сам он не признается.
— Брезгует, мудак! — сказал Бах. — Стесняется. Боится прослыть провинциальным. Талант у Брусиловского есть, но…
С тех пор как милиция выставила Баха из мастерской Брусиловского (Толя временно разрешил семейству Бахов пожить в мастерской), столь тепло начавшиеся отношения между земляками расстроились. Бах утверждает, что Толя сам вызвал милицию к себе в мастерскую, чтобы выжить из нее Бахов. Эд не удивляется кажущейся неправдоподобности утверждения. Он верит, что однажды Брусиловскому стало поперек горла его собственное гостеприимство и он предпринял радикальную меру: навел милицию на свою мастерскую, чтобы избавиться от семейства Бахов одним ударом. Бах симпатичный и не наглый, даже стеснительный, Ирочка — аккуратная, однако (этого Эд Баху не сказал никогда), очевидно, застряли в жизни Брусиловского на большее количество времени, чем импульсивному Толе хотелось бы этого. Баху нужно было, воспользовавшись гостеприимством, не задерживаться на территории. Бах сам виноват. После визита милиции Бахчанянам пришлось аварийно перебраться в комнату, бывшую кладовую на улице Образцова, в цокольный этаж. До этого дворники хранили в комнате инвентарь — лопаты, кирки и метлы.
— Один парень сбормотал мне как-то по секрету, что ваш землячок постукивает, — засмеялся Лёнька. — Мне лично все равно. У него бывают иностранные телки и подают импортные алкоголи. Так что я бываю.
Лицо Баха сияет. Маленький тигр навечно записал экс-друга во враги. Посему любое поругание в адрес врага его радует. К тому же они оба художники и оба модернисты. Бах соревнуется с Брусиловским, как Эд — с Алейниковым. Однако Эд считает, что маленький тигр слишком далеко зашел в своем отрицании земляка. Ирочка и Вагрич утверждают, что Толя украл у Баха эмалевый метод. Эд мало верит в это.
— Постукивает, постукивает Анатолий Рафаилович! Говорят, что кагэбэ взял его на горячем — замел на валютно-иконной операции и предложил закрыть дело в обмен на стукачество.
— Кто это может доказать, Бах? — вступился Эд за Брусиловского. — Ты что, видел бумагу, где Толя подписался, что продает свою душу кагэбэ? Обо всех время от времени ходят такие слухи. Все, получается, стучат. Не исключена возможность, что сами кагэбэшники слухи распространяют, чтобы их больше боялись и чтоб все друг друга боялись. На кого стучать-то? На тебя? На меня? А что мы такое делаем? Пиздим, сидя на кухнях? Станет тебе кагэбэ обращать внимание на демагогов, нужны мы им! Пиздят, пиздят, тот — агент и этот — агент. Даже про безобидного Алейникова мне недавно кто-то намекнул, мол, ты с ним дружишь, будь осторожен! Надо же.
— Ты дружишь с Вовкой? — оживился пионер. — Мой старинный кореш. Сейчас мы разошлись, но в свое время немало соли вместе сожрали. Он все еще с этой девочкой живет? Как ее?
— Наташей?
— Да-да. Такая, на француженку похожая, девочка. Я еще когда-то за ней приударить пытался, но конопатый ее у меня отбил.
То, что Губанов в легендарные времена рождения СМОГа пытался ухаживать за Наташей, Алейников Эду никогда не рассказывал. Сравнив Наташу с француженкой, Губанов, очевидно, хотел подчеркнуть, что Наташа девочка тонкая и красивая.
— Лёня, я хочу тебе свой коллаж подарить. — Бах развернул газету. Усатый тип, забинтованный во многих местах, со всеми возможными переломами членов протягивал букет роз такой же израненно-забинтованной женщине, стоящей одной ногой на сиденье одноколесного велосипеда.
— Занятная штука. Спасибо. А что это значит? — Лидер самого молодого общества гениев взял коллаж и вгляделся.
— Ничего не значит, — сказал Бах. — «Опус 96» называется. Я нумерую серии.
— Я бы назвал это «Вручение цветов жертвой автокатастрофы жертве аборта». — Губанов засмеялся и пригладил гипсовый чубчик. — Спасибо!
В этот момент он был похож на заводского парнишку, которого друзья затащили на выставку западных модернистов в Манеже. Он гигикает, прикрыв рот ладонью, неудобно перед товарищами, сочтут еще, что он не понимает искусства, но смешно уж очень. Вообще-то он думает о том, как после выставки вся компания отправится в «Вино», дабы обмыть посещение культурного мероприятия. Эд подумал тщеславно, что обладает очевидно куда более передовым культурным сознанием, чем кунцевский пионер. Коллажи Баха ему нравились или не нравились, но недоуменного смеха не вызывали. Были ему понятны.
— Может, выпьем, парни? — Пионер с тоской поглядел в окно, где колыхались верхушки деревьев.
