— Помяни мое слово, Эд, — Бах задрал голову вверх и поглядел на гостиницу, — когда-нибудь сталинской архитектурой, всеми этими изобильными гербами, колосьями и шпилями будут любоваться, как любуются Реймсским собором или Эмпайр-стейт-билдинг. Какое могущество! Какое охуенное великолепие! Сталинский стиль должны преподавать в школах, наряду с готикой, барокко и классицизмом. Сталинский стиль, Эд, может быть, последний великий архитектурный стиль в истории человечества.
Бах оказался прав. Армянин опережал свое время во многом. К сожалению, предвидения невозможно было запатентовать, а то быть бы сейчас Бахчаняну обладателем десятка патентов… Увы, художественные вкусы и пристрастия харьковского армянина одно за другим становятся доступны толпам. Тогда же толпы дружно вслед за Хрущевым осуждали Иосифа Виссарионовича. И возмущались тем, что во времена жилищного кризиса и перенаселенных коммунальных квартир-клоповников генералиссимус распорядился воздвигнуть столь помпезные и могущественные, требующие долгого и кропотливого созидания, каменные торты и крепости. У человеческой массы, требующей немедленного удовлетворения своих маленьких желаний, и у истории — разные цели. Мгновенно созидаемые ныне (начиная с хрущевских времен) из готовых блоков коробки, в которых вольготно бесится советское население, могут быть снесены ударом ветра, они глупы и некрасивы. Ходить среди них изнурительно скучно. Задерживаться не хочется. И только остановится вдруг пешеход от того, что упала на него могучая сильная тень. Вздрогнет. Запрокинет голову так высоко, что спадет с головы кепка. И обнаружив себя у подножья сталинской крепости, опасливо глядя на нависающий над ним тяжелый каменный торс, задумается о временах хмурых, трагических и великих. Вздохнет и поплетется дальше…
Самое время поговорить о простых людях. Врезать им. Они кишели вокруг наших героев. Набивали собой трамваи, троллейбусы и метро. Они трудились на многочисленных московских предприятиях и два раза в месяц получали из рук кассиров предприятий деньги. Простые люди привилегированно обитали в комнатах или квартирах, обходившихся им в три-пять рублей, а не в тридцать-сорок, как нашим непрописанным героям. Заходя к ним время от времени или сидя рядом с ними в столовых, можно было увидеть, что питаются они чаще и много лучше Эда и Анны… Можно было также услышать (в трамваях, троллейбусах и столовых, в очередях и на парковых скамьях) непрерывные жалобы простых людей на жизнь. Они требовали лучшей жизни.
С точки зрения Эда и Анны, брезгливо не доедавшие сосиски и тефтели в столовых (Эд приспособился доедать за ними. Вначале стесняясь, воровато. Позже без стеснения), простые люди не заслуживали лучшей жизни. Ибо их умения и таланты не стоили даже той заработной платы и тех условий жизни, в которых они находились сегодня.
За переноску бумаг со стола на стол, за печатание на машинке, за умение выточить из металла деталь, соединение при помощи гвоздей двух досок, за то, что слесарь домоуправления знал, в какую сторону повернуть гаечный ключ, меняя отрезок трубы, они хотели все блага цивилизованного мира. Блага, которые (они знали, слыхали, чувствовали) им должен мир. Простые люди не сомневались в своем праве на эти блага. Подобно Эду и Анне, простые люди не любили начальников, но, в отличие от наших паршивых овец, их нелюбовь не была эстетической, простые люди ненавидели начальников за то, что те не выдают им якобы полагающиеся им блага. Простые люди, может быть, подсознательно были уверены, что где-то, охраняемый начальниками, хранится гигантский бездонный мешок с подарками (автомобилями, коньяками, норковыми шубками) и мерзкие начальники лишь отказываются его развязать и приступить к раздаче населению Союза Советских — благ… «Вот в других странах… Вот в Англии… Вот в Америке…» — хрипели у пивных ларьков животастые ленивцы.
Эд и Анна считали, что народ разбалован. Что народ мечтает мало работать и много развлекаться. Они считали, что народ — опасный и прожорливый зверь, и, не испытывая симпатии к начальникам, все же думали, что начальники необходимы, дабы надзирали за опасным зверем. И брезгливо сторонились и тех и других, не желая быть втянутыми в их каждодневную борьбу.
Козье племя, с зеленого детства усвоенная Эдом презрительная кличка, шныряло вокруг с недовольными, усталыми, грубыми и вульгарными лицами. Эд и Анна, не удивительно ли (!), были большей частью довольны жизнью. И часто веселы. Но, с другой стороны («с одной стороны», «с другой стороны» — столь же любимые нашим героем идиомы, как и «козье племя». Он всегда имел по меньшей мере два одновременных взгляда на вещи, что свидетельствует о чем? О его философском темпераменте?), что еще есть у козьего племени, кроме биологических удовольствий и потребительства? Интеллектуальные радости козьему племени мало доступны. Не говоря уже о радостях творчества…
